Первое кругосветное путешествие на велосипеде.

Томас Стивенс - первый в мире человек, совершивший кругосветное путешествие на велосипеде. Земной шар он объехал на велосипеде модели "пенни-фартинг", отправившись в путь в апреле 1884-го и закончив путешествие в декабре 1886 года.
Проехав на велосипеде 13500 миль и пробыв в пути более двух лет, он описал свои приключения в двух книгах. Книги никогда не издавались на русском языке.
Предлагаем Вашему вниманию русский перевод второй книги "От Тегерана до Йокохамы.

Библиотека velotur.info

Старт из Тегерана.

Зима сезона 1885-86 была исключительно мягкой в персидской столице.
До Рождества погода была ясной и бодрящей, достаточно прохладной, чтобы чувствовать себя комфортно днем, и ясной морозной погодой ночью. Первый снег в сезоне выпал, когда часть английской колонии наслаждалась характерным рождественским ужином с жареной говядиной и сливовым пудингом в доме суперинтенданта Индоевропейской телеграфной станции, а в январе и феврале снежные бури, холодные и моросящие дожди чередовались с короткими периодами более ясной погоды.
Когда солнце светит с безоблачного неба в Тегеране, его лучи иногда бывают неловко теплыми даже в середине зимы. Снег, возможно, одевал город и окружающую равнину в мягкую белую мантию по ночам, но, утвердив превосходство снежного покрова к утру, к полудню снова раскрывалась серая нагота каменистой равнины. Линия снегов неуклонно отступала вверх по неровным склонам хребта Эльбурса, шаг за шагом, прежде чем сияющая огненная вершина не погружалась во тьму.
Эта непостоянная линия снега стала неуклонно отступать все выше и выше по склонам гор уже во второй половине февраля, а когда наступил март с ясной солнечной погодой, грязь начала высыхать и явные признаки весны начали прявляться всё сильнее и сильнее, и наконец весна вступила в свои права. Живущие здесь друзья, которым я называл 15 апреля как дату, после которой я могу вновь начать путь на восток, в ответ выражали сомнения и напоминали, что меня ждет явный период весенних дождей, прежде, чем я достигну Мешеда.
В течение зимы я исследовал, насколько позволили обстоятельства, достоинства и недостатки различных маршрутов к Тихоокеанскому побережью и решил пройти через Туркистан и Южную Сибирь в долину Амура, а затем либо следовать по долине, чтобы достичь Владивостока или рвануть через Монголию в Пекин — последнему пути я отдавал предпочтение, если по достижении Иркутска я найду что он практически осуществим. Если неосуществим, то будет необходимо следовать по долине Амура.
Этот маршрут мне нравился, так как он не только проведет меня через некоторые из самых интересных стран в Азии, но, вероятно, будет наиболее прямым непрерывным наземным путешествием, чем любой другой. Расстояние от Тегерана до Владивостока составляет около шести тысяч миль, и, прекрасно зная, что шесть тысяч миль на велосипеде по азиатским дорогам - задача немалой величины, я сразу же решаю, пользуясь хорошей мартовской погодой, выполнить хотя бы первые шестьсот миль пути между Тегераном и Мешедом, одним из священных городов Персии.
Велосипед в хорошем состоянии, мое собственное здоровье великолепно, мой опыт проезда почти восьми тысяч миль по дорогам трех континентов должен что-то значить, и я со всей уверенностью могу выполнить свое начинание без серьезных неприятностей. Я приступил к финальной подготовке.
Британский временный поверенный в делах дал мне письмо генералу Мельникову, российскому министру при дворе шаха, с объяснением характера и цели моего путешествия и с просьбой оказать мне любую помощь, которую он может предоставить, так как большая части предложенного Маршрут проляжет через территорию России.
Среди моих друзей в Тегеране - мистер М, живой, изящный маленький телеграфист, который знает три или четыре разных языка и никогда не кажется более счастливым, чем когда его призывают сыграть роль переводчика для друзей.
Среди других отличительных качеств, мистер М блистает в тегеранском обществе, как единственный британец, обладающий достаточной смелостью носить шляпу-цилиндр. Хотя писатель и видел «печные трубы» ничего не подозревающих новоприбывших из восточных штатов, быстро обработанных в западных городах, где их появление казалось мало уместными. Но, я не ожидал таких же воинственных и разрушительных действий в маленькой английский общине в Тегерана.

Однако, таков мрачный факт и я рискнул подумать, что после этого не может быть споров о нашей общей англосаксонской судьбе, какими бы ни были страна или провительство. Увидив этот несчастный головной убор наших почтенных и почитаемых предков продырявленным, как друшлаг на Западе, я приезжаю на восток, чтобы увидеть подобные унижения и здесь. Я присутствовал при бессмысленном уничтожении второго или третьего заказанного из Англии цилиндра мистера М. Я наблюдал его бесзалостно сорванного с головы, продырявленного, а затем им стали играть, словно футбольным мячем, пока оставалось хоть что-то, что можно было пнуть. Больше всего на свете, больше, чем общий язык и обычаи и традиции, которые отличают и вместе с тем роднят нас с другими народами, нас роднит дух разнушительности, вызванный видом всего лишь шляпы-цилиндра. И это сильный, неиссякаемый поток единения просачивается в самые отдаленные участки анго-саксонсого общества, до тех пор, пока не наступит, славный ли, или бесславный, но, конец. В котором не будет шляп-цилиндров.
Лингвистические достижения мистер М включают в себя хорошее знание русского языка, и он с готовностью сопровождает меня в русское представительство в качестве перевдчика. Русское Посольство расположено в старом восточном квартале (один другого стоит и т. д.) города, и, по крайней мере, для нас потребовалось использование проводника, чтобы найти его.
На пути туда мистер М, который гордится знанием русского характера, впечатляет меня своей уверенностью в том, что генерал Мельников окажется милым, приятным джентльменом.
«Все россияне лучшего класса восхитительно веселы и приятны, с ними гораздо приятнее иметь дело, чем с тем же классом людей в любой другой стране», - говорит он, и с этими благоприятными комментариями мы достигаем представительства и посылаем мое письмо.
После ожидания в вестибюле, которое мы оба расцениваем, как излишне долгое, выходит полный, сластолюбивый или, другими словами, состоятельный персидский человек в полном костюме персидского дворянина, неся мое письмо нераскрытым в его руке. Наградив нас едва заметным кивком, он идет мимо, прыгает в карету у двери и уезжает.

Мистер М смотрит озадаченно на меня, и я полагаю, что я глядел так же смущенно на него. Во всяком случае, он чтобы облегчить свои чувства решает выговорится и произносит, что угодно, но не комплимент российскому министру.
«Он ... ну, я встречал множество русских, но ... он, странный! Я никогда раньше не видел, чтобы русский вел себя хотя ы наполовину так странно! Никогда!»
«Похоже у нас небольшая перспектива получения какой-либо помощи в этом квартале», - предполагаю я. «Похоже, что это неоднозначно», - соглашается г-н М. «Я только что сказал, что, уверен, что он, будучи русским, будет вежливым и приятным, если не сказать больше. Но кажется, есть исключения из этого правила.». Разговаривая в таком духе, мы пытаемся найти утешение в мысли, что он может быть просто эксцентричным, но в конце концов окажется хорошим человеком.
Во время наших комментариев, слуга в ливрее представляется и предлагает нам проследовать за ним вслед за уходящей каретой. Мы следуем за ним на небольшое расстоянии по улицам, он приводит нас во двор великолепного персидского особняка, оставляет нас в ведение другого лакея, который ведет нас по широкой мраморной лестнице, наверху которой он передает нас в руки еще одного счастливчика, который сейчас провожает нас в самую великолепную зеркальную комнату, которую мне когда-либо доводилось видеть.
Зал ослепляет своим сверкающим великолепием. Пол из полированного мрамора, стены полностью выполнены из зеркал, также как и высокий куполообразный потолок. Не простые, большие квадраты зеркала, а зеркальные поверхности всех форм и размеров, наклоненные под любым мыслимым углом, образующие ниши, панели и геометрические узоры и каждая отдельная деталь играет свою роль в выработке гармоничного и великолепного эффект в целом.
Вся мебель, которой может похвастаться большая комната, - это диван или два багрово-золотого цвета, несколько полос богатого ковра и подставка из черного дерева, инкрустированная перламутром. К потолку подвешенны несколько великолепных люстр из хрусталя.
Ночью, когда эти персидские зеркальные комнаты освещены, они представляют сцену варварского великолепия, хорошо рассчитанную на то, чтобы радовать глаз роскошного Востока. Каждый крошечный квадрат стекла отражает точку света, а каждый больший — целую люстру. Каждый светильник, многократно отражается и персидский сладострастник оказывается в окружении тысячи источников света.
Человек, сидящий на диване в одном конце этой великолепной комнаты, с открытой коробкой сигарет перед ним, тот самый, который несколько минут назад проскочил мимо нас и уехал в своей карете.
Предлагая нам сигареты, он предлагает нам сесть, а затем, на очень хорошем английском языке (поскольку он когда-то был персидским министром в Англии), представляет себя как Наср-и-Мульк, министра иностранных дел шаха, тот самый джентльмен, как вы помните, с которым я познакомился в утро моего появления перед шахом (Том I). Я с готовностью узнаю его сейчас, и он узнает меня и спрашивает, когда я собираюсь покинуть Тегеран. Но там, в мрачном вестибюле другого дворца, моя память меня подвела и я его не узнал. В конце концов, оказывается, что негодяй, которому мы заплатили, чтобы он провел нас в российское представительство, в своем невежестве привел нас в персидское министерство иностранных дел.
«Я знал - да, черт побери! Я знал, что он не был российским министром, как только увидел его», - говорит мистер М., когда мы покидаем сверкающую комнату.
Его уверенность в знании русского характера, которая минуту назад упала до нуля, чудесно оживает после обнаружения нашей нелепой ошибки. И, как бы он ни был мал, я изо всех сил стараюсь не отставать от него, когда мы следуем за проводником, которого Наср-и-Мульк любезно послал привести нас в российское представительство.
Несколько минут ходьбы приводят нас к месту назначения, где мы видим в лице генерала Мельникова джентльмена, обладающего в высшей степени вежливыми и привлекательными качествами хорошего дипломата.

«Тот самый мистер Стивенс?», - восклицает он с чем-то похожим на восторг, когда он подходит почти к двери, чтобы встретить нас, его лицо довольно сияет от удовольствия. Он тепло пожимает мне руку и продолжает выражать свое большое удовлетворение, встречаясь с человеком, который «совершил такое чудесное путешествие» и т. д. и т. п.
В течение нескольких минут мы обсуждаем через господина М. моё путешествие из Сан-Франциско в Тегеран и его предполагаемое продолжение до Тихого океана. В это время большей части интервью генерал Мельников довольно нежно держит меня за руку. «Замечательно!»- говорит он: «Замечательно! Никто никогда не совершал половину такого замечательного путешествия, мое сердце будет идти с Вами, пока Ваше путешествие не будет завершено».
Мистер М. смотрит и переводит нас друг другу с постоянной и уверенной улыбкой «что я тебе говорил!..», радостный, что не подвела его компетентность . «Не будет проблем с получением разрешения на прохождение через Туркестан?» - я чувствую себя вынужденным спросить, поскольку такое чрезмерное проявление привязанности и дружелюбия со стороны российского дипломата едва ли могло вызвать подозрения. «О, дорогой, нет!» - отвечает он. «О, дорогой, нет! Я телеграфирую генералу Комарову в Ашхабаде, чтобы устранить все препятствия, чтобы ничто не мешало Вашему продвижению». Получив эту позитивную уверенность, мы уходим, г-н М. с радостью напоминает мне о том, что он знал, что русские являются самыми приятными людьми на земле, и о том, что немногих оставшиеся облака сомнений в получении дороги через Туркестан благополучно рассеяны заверениями российского министра в помощи. Осмотрев весь базар, мне удается, после каких-то небольших проблем, найти и купить пояс, полный русского золота, достаточный, чтобы доставить меня в Японию.
Утром 10 марта я прощаюсь с персидской столицей, вполне удовлетворенный перспективами на будущее. Когда я собираю мои пожитки вечером перед стартом, начинается дождь впервые за десять дней, но он проходит до полуночи, а утро начинается ярким и многообещающим.
Шесть сотрудников телеграфа решили сопровождать меня в Катумабад, первую чапара (почтовую) станцию на дороге паломников Мешед, на расстоянии семи фарсахов.
Всякая всячина, и gholam (повар) Мешеди Али, вчера были отправлены вперед с большим количеством существенных закусок и закопченых таинственных черных бутылок - так как компания намерена остаться в Катумабаде на ночь, и правильно меня проводить следующим утром.

Некоторая небольшая задержка вызвана трудностью удовлетворения привередливых вкусов некоторых членов группы в отношении седельных лошадей. Но особой спешки нет, и в десять часов я бодро качусь через пригород к воротам Дошан Тепе, с четырьмя англичанами, ирландцем и валлийцем, весело спешащими впереди.
«Khuda rail pak Kumad» (Пусть Всевышний подметает вашу дорогу!) и возгласAll Akbar доносится до нас, когда я поднялся к двери, и когда мы проходили через городские ворота. Я наконец начинаю обещанное путешествие в Мешед на asp-i-awhan, старый стражник дополняет эти пожелания «Padaram daromad!» (Мой отец вышел!) - персидское метафорическое восклицательние, означающее, что такие замечательные новости вызвали его отца из могилы.
Погода снова меняется с раннего утра и, очевидно, пребывает в подавленном и нерешительном настроении. Серые облака кружатся в замешательстве вокруг белой вершины Демавенда, когда мы выходим на гладкую равнину за пределами крепостных валов, пушистые небесные странники в спешке устремляются на юг. Несовершенные, но легко проезжаемые ослиные тропы следуют по сухому рву вокруг дороги на Мешхед, которая идет прямым путем на юго-восток от города и видна на значительном расстоянии вперед, ведущая через наклонный перевал, впадину в отроге Дошан Тепе хребта Эльбурс.
Дорога возле города в настоящее время находится в лучшем состоянии для катания, чем в любое другое время года. Ежедневные стаи вьючных животных, приносящих продукты в Тегеран, гладко и твердо утоптали дорогу в течение десяти дней непрерывной хорошей погоды, в то время как покрытие не стало достаточно сухим, чтобы превратиться в пыль, как это происходит в более теплое время.
Наша дорога ровная и хорошая около Фарсаха, после чего начинается подъем, осторожно поднимающийся к перевалу. Градиент достаточно мягкий, и его некоторое расстояние его ещё можно было преодолеть верхом, но когда подъем становится слишком скалистым и крутым, мне приходится спешиться и подниматься вверх пешком. Вершина перевала находится всего в девяти милях от городских стен, и мы останавливаемся на минуту, чтобы отдать должное бутылке домашнего вина из частного погреба мистера Норта, одного из наших участников, и позволить мне взглянуть на прощание на Тегеран и многих уже знакомых объектов вокруг него, которые охвативает взгляд вниз по восточному склону.
Тегеран находится в полутьме под той же туманной завесой, которую я наблюдал, когда впервые приближался к нему с запада, и которая, кажется, всегда витает над ним. Эта дымка недостаточно выражена, чтобы скрыть какое-либо заметное здание, и каждый знакомый объект в городе отчетливо виден с главной вершины перевала. Различные ворота города, каждые со своим небольшим скоплением минаров с яркой черепицей, с первого взгляда прослеживают размер и контур внешнего рва и стены. Большой каркас павильона, под которым шах дает свою ежегодную tazzia (представление о религиозной трагедии Хусейна и Хасана), оголенную от его холстового покрова, наводит на мысль об обнаженных ребрах скелета какого-то монстра. Квадратные башни королевского Эндеруна, который, как утверждают здесь, является самым высоким жилым домом в мире, заметно возвышаются над массой неопределимых грязных зданий и стен, которые характеризуют жилища более скромных людей, но, возможно, более счастливых, чем те красавицы, обитающие в этой семиэтажной золоченой тюрьме.
Считается, что сотни женщин - жен, наложниц, рабынь и прислуги живут в этих дворцовых стенах, за которых отвечают евнухи, и судьба любой женщины, чей побег на свободу в злой момент не удается ей, должна быть брошена головой вниз с вершина одной из башен Эндеруна - таково, по крайней мере, распространенное поверие в Тегеране. Это может быть (или не быть) преувеличением. Некоторые даже утверждают, что главная цель шаха в создании Эндеруна таким высоким, чтобы ее многочисленные заключенные были уверены в ужасной гибели в случае неповеновения, и тогда их легче будет удерживать в покорности.
Справа, под нашей позицией, находится дворец Дошан Тепе, памятное место для меня, где я с удовлетворением впервые познакомил персидского монарха с ездой на велосипеде. Слева виднеется «башня молчания» Парси, расположенная среди одиноких серых холмов вдали от человеческого жилья или любой пройденной дороги. На решетке, установленной в верхней части этой башни, население Гебра в Тегеране хранит своих мертвецов, чтобы вороны и стервятники могли чистить тушу до того, как они оставят лишь отбеленные кости в теле башни.
Распив бутылку вина и посмотрев на эти несколько знакомых объектов, мы все собираемся и начинаем спуск. Это плавный уклон сверху вниз, который можно преодолеть на всем расстоянии, за исключением случаев, когда случайный размыв или другое небольшое препятствие заставляет спешиться. Ветер также благоприятен, и с вершины перевала велосипед опережает всадников, за исключением двоих, которые ездят исключительно хорошо, и очень стараются не отставать. В два часа мы прибываем в Катумабад.
Катумабад состоит из маленькой грязной деревни и полуразрушенного кирпичного караван-сарая. В одной из комнат последнего мы находим пожитки и Мешеди-Али с обилием жареных цыплят, холодной баранины, яиц и ранее упомянутых таинственных черных бутылок.
Несколько персидских путешественников в караван-сарае и жители деревни, как обычно, стекаются вокруг меня, чтобы побеспокоить меня о поездке на велосипеде, но слуги в короткие сроки отгоняют их. «Мы хотим, чтобы сахиб ездил на «aap-i-awhan», - объясняют они, - без сомнения, считая их просьбу наиболее естественной и разумной.
«Сахиб не позволит вам увидеть его и не прокатиться этим вечером», - отвечают слуги и, понимая, что мы не будем мириться с их назойливостью, они больше нас не беспокоят.
«О, чтоб я мог избавляться от них таким образом всегда!» - мысленно восклицал я, потому что я инстинктивно чувствовал, что чем дальше я иду на восток, тем более тревожных и любознательных я найду людей. Мы прибываем голодными и испытывающими жажду, и в состоянии в полной мере отдать должное имеющимся припасам.
Немного подкрепившись, мы поднимаем несколько соответствующих тостов с содержимым таинственных черных бутылок - тосты за успех моего путешествия и за велосипед, который был таким надежным спутником мне до сих пор в моем путешествии, и с пожеланиями, чтобы мы с ним на равных оставались столь же благополучны на будущее.
Около четырех часов двое из компании, которые были достаточно предусмотрительны, чтобы взять с собой дробовики, отправляются в поисках уток.
Вскоре после наступления темноты они возвращаются устало, без какой-либо добычи, но с глубокой мыслью о мудрости неспортивных членов компании.
В ответ на общий и неоригинальный вопрос «Подстрелили что-нибудь?», один из эотй грешной пары отвечает: «Да, мы сняли несколько нырков, но потеряли их в камышах. Не так ли, старина?» «Да, пять», - быстро заявляет «старина», правдивый молодой человек лет двенадцати — тринадцати.
После этого все замолчали и повисла такая глубокая тишина, что мы могли, наверное, расслышать мысли друг друга. Пока кто-то из нашей компании, не нарушил тихих размышлений других вопросом: «Кто-нибудь знает какие-нибудь легенды о Катумабаде?»
Кто-то собирался ответить, но спортсмен номер один не дал ему закончить, прерывая его проклятьями на неопрятную голову дервиша, который в столь подходящий момент завел свою монотонную песню в самых дущераздерающих тонах за пределами нашего «menzil» дверного проема.
Небольшой моросящий дождь капает за окном, когда ранняя пташка компании просыпается и вглядывается в рассвет на следующее утро, но вскоре дождик прекращается, и к семи часам земля становится совершенно сухой. Дорога на милю или около того слишком бугристая, чтобы допускать подъем, как это часто бывает рядом с деревнями, и мои шесть компаньонов сопровождают меня до гладкой дороги. Когда я поднимаюсь в седло и уезжаю, они машут шляпами и посылают три звонких задиристых: Ура! Ура! Ура! Звук катятся по серой персидской равнине и разносится эхом по холмам, самый странный звук, возможно, который эти мрачные старые холмы когда-либо отражали. Конечно, они никогда прежде не повторяли английское приветствие.


И теперь, когда мои друзья из сотрудников телеграфа поворачивают и возвращаются в Тегеран, самое подходящее время для краткого упоминания о том, как эти гостеприимные непоседы помогли сделать приятным мое пятимесячное пребывание в столице Персии.
Не прошло и нескольких часов после моего прибытия в Тегеран, как меня разыскали господа Мейрик и Норт, которые узнав о моем намерении зимовать здесь, направили мне сердечное приглашение присоединиться к ним в их уже обжитой холостяцкой квартире, где четыре закоренелых холостяка уже гармонично слились воедино. У них я занял свою комнату и, в соответствии с либеральными и полезными гастрономическими правилами заведенными здесь, вскоре приобрел мое обычное состояние плотной упитанности и оправился от этого изможденного, голодного вида, который я приобрел во время преодоления трудностей и скудного рациона во время переезда из Константинополя.
Дом принадлежал г-ну Норту, и ему удалось выделить мне небольшую комнату для литературной работы, и, под влиянием непрекращающегося потока писем и бумаг от друзей и доброжелателей из Англии и Америки, небольшая комнатка, с круглым, подобным луне отверстием грязного окна в массивной стене, скоро приобрела подобный логову аспект, который кажется стал неотделимым от занятия пачканья чернилами бумаг.

Три местных слуги, которые прислуживали и готовили для нас, пропадали без вести, когда от них что-то требовалось, обманывали нас и друг друга, клялись в вечной честности и верности нам, но за спиной называли нас неверными собаками и pedar sag, ежедневно ссорились между собой за их modokal (узаконенные поборы и воровство - десять процентов, на все, что проходит через их руки), и смиренно переносил любые оскорбления, безвозмездно дарованные им, в общей сложности за сто тридцать керанов в месяц и, конечно, их modokal.
Некоторые предприимчивые члены колонии объединились в клуб и выписывали из Англии бильярдный стол. Такой же был установлен в доме мистера Норта, и это давало возможность многим часам приятного развлечения. Как и все персидские дома, дом был построен вокруг квадратного двора. У мистера Норта была также пара маленьких белых бульдогов, названных соответственно Крип и Свиндел.
Последнее названное животное дало нам довольно захватывающий эпизод февральским вечером. Он вел себя довольно странно в течение двух или трех дней. Мы подумали, что один из слуг дал ему гашиш в отомстку ему, что он гонял его котенка, и что бульдог скоро выздоровеет. Но в один день, когда он прогуливался со своим владельцем, его странное поведение приняло форму скачкообразного прыжка на мистера Норта и, пес с дикой резвостью схватил и стал трести его одежду. Когда мистер Норт вернулся домой, он принял меры предосторожности, и приковал его цепью во дворе. Вскоре после этого я пришел со своей обычной вечерней прогулки и, не осознавая изменений в его поведении, подошел к нему. Пес с наполовину игривой, наполовину дикой пружиной схватил мои брюки и с явно неконтролируемым импульсом оторвал от них кусок. Постепенно ему становилось все хуже, к концу вечера дикое выражение его глаз развивалось тревожным образом, он стал пытаться добраться до любого человека, которого увидел, и всю ночь он отвратительно лаял со страшными воплями бешеного пса.
Бедный Свиндел сошел с ума, хорошо что мне удалось избежать укуса. Мы заарканили его со всех сторон, вытащили на улицу и застрелили. Свиндел было отважной маленькой собачкой, как и Криб. Однажды они преследовали бродячего кота на крыше, доведенный до отчаяния, кот совершил дикий прыжок во двор, примерно на двадцать футов. Не колеблясь ни минуты, обе собаки смело прыгнули за котом, преодолевая значительное расстояние до земли и возможность сломать кости.

Иногда колония отгоняет унылую заботу и тоску, устраивая частные театральные постановки. Этой зимой они организовали любительскую компанию, которая называла себя «Тегеранские Бюльбюль», и с гримом из жженной пробки и гротескными нарядами они репетировали и совершенствовались в «Визите дяди Эбенезера в Нью-Йорк», который вместе с разными дуэтами, соло, хорами и т. д., они предложили подарить для развлечение бедных жителей города. Шах после своего возвращения из Европы, так проникся увиденным там, что решил построить маленький театр. Театр был построен, но не ясно, что с ним было делать. Тегеранские Бюльбюльцы подали заявку на его использование для развлечения, и шах был рад удовлетворить их просьбу. Муллы имели свои возражения, они сказали, что это будет иметь тенденцию портить мораль персов.
Пару раз, из за этого представление было отложено. Но шах, наконец, отверг возражения фанатичных священников, и «Визит дяди Эбенезера в Нью-Йорк» дважды был сыгран в маленьком позолоченном театре Наср-ед-Дина через несколько дней после моего отъезда с большим успехом. В первую ночь перед шахом, его дворянами и иностранными послами, а во вторую ночь перед простым народом. Две отсрочки и мой ранний отъезд помешали мне увидеть это самому.
Зимой раньше эти «булл-бульцы» с темным лицом выступали перед тегеранской аудиторией, и тот, кто был в то время участником, рассказывал забавную историю о человеке, который тогда был суфлером. Один из исполнителей появился на сцене сильно смущенный страхом настолько, что полностью забыл свою роль. Ожидая, что он получит помощь из будки суфлера, и прождав, как ему показалось не менее часа, он с ужасом услышал, подсказку не тихим шепотом, а голосом, который можно было отчетливо услышать по всей комнате: «Я говорю, Чарли, я потерял цветущее место!»
У американских миссионеров есть небольшая часовня в Тегеране, и в воскресенье утром мы иногда ходили туда. Собиравшаяся там небольшая община состояла из странных индивидумов, собравшихся сюда из самых отдаленных мест. От полковника Ф., сумасшедшего военного авантюриста, теперь находящегося на службе у Шаха, который прежде служил у Максимилиана I в Мексике, до молодой американской леди, которая, как говорят, превратилась в миссионера и подалась с разбитым сердцем на Восток, потому что ее любовник умер за несколько дней до того, как они должны были пожениться. Это аудитория людей, каждый из которых имеет более или менее авантюрную историю. Совершенно естественно, что так и должно быть; именно неудержимый дух приключений прямо или косвенно ответственен за их присутствие здесь...

Спустя полчаса после того, как эхо троекратного «ура» угасло, я обнаружил, что у меня мокрые ноги и я занят переправой вброд серии нарастающих небольших ручьев, преграждают мой путь так часто, что останавливаться и снимать обувь для перехода через каждый скоро стало невыполнимой задачей. И я должен подумать, достаточно ли у меня сил пересечь, без преувеличения пятьдесят этих потоков, в пределах десяти миль.
От подножия холмов Эльбурса вытекает сильный поток. После достижения равнины он не следует по обычному руслу, а распространяется, как открытый веер, постепенно расширяющейся областью небольших ручьев, которые играют свою роль в орошении некоторых разбросанных тут и там полей и садов, а затем теряются в песках пустыни на юге.
Там, где эти воды могут принести наибольшую пользу, находится деревня Шерифабад, а за пределами Шерифабада тянется безмятежная пустыня Айван-и-Кайфе.
В этой пустыне я в течение нескольких минут сажусь на один из тех маленьких бугорков камней, которые периодически складывают, чтобы разметить дорогу, когда тропа утопает под зимними снегами. Потомок Пророка в зеленом тюрбане, верхом на лошади, идет с противоположного направления, останавливается, спешивается, садится на корточки рядом со мной и развлекает себя хлебом и инжиром, тем временем бросая беглые взгляды на велосипед. Затем он подходит ближе, дает мне горсть инжира, садится на корточки ближе к велосипеду и начинает изучение его частей.

«Куда ты направляешься?»- наконец он спрашивает. «Мешхед.» «Откуда ты пришел?» «Тегеран.» С этими словами он протягивает мне еще одну горсть инжира, садится на лошадь и уезжает, не сказав ни слова. Любопытство его так сильно, что почти дымиться на широких рукавах и развевающихся складках его небесно-голубого платья, но его всепоглощающее чувство собственной святости запрещает ему проводить что-либо вроде продолжительного общения с неверным ференги и, как бы он ни хотел бы знать все о велосипеде, он уходит, не задавая ни одного вопроса об этом.
Вскоре после расставания с ханжой - сеюдом я встречаю яркую группу дервишей. Некоторые из них сидят на превосходных ослах, и для дервишей они выглядят исключительно цветущими и весьма умелыми. Когда я медленно проезжаю мимо, они пристают ко мне со своим обычным «ху йах хук» и обещают молить Аллаха за безопасное путешествие туда, куда я иду, если я только одолжу им необходимый бэкшиш за их добрые услуги.
Через эту пустыню пролегает очень хорошая дорога, и около полудня я добираюсь до Айван-и-Кайфа. В течение долгого времени не было питьевой воды, и, испытывая жажду, первое, что я ищу, это чай. «Вон там чайхана, это umbar(водный резервуар)», - говорят мне, и я медленно двигаюсь к указанному месту; но «tchai-khan neis» - это ответ на вопрос о umbar. Таким образом, я быстро посвящаюсь в одну особенность людей вдоль этой части пути пилигрима Мешеда, особенность, которая отличает их от обычного перса так же полно, как качание головами для утвердительного ответа, отличает народ долины Марица от других людей Балканского полуострова. Они часто спрашивают вас, хотите ли вы что-нибудь, просто для того, чтобы сообщить вам, что этого тут нет.
Вышло ли это странное несоответствие из настоящей любознательности, чтобы услышать то, что каждый скажет в ответ, или получают ли они какое-то количество любознательного удовольствия от повышения ожиданий человека в этот момент, чтобы засвидетельствовать его разочарование следующим вопросом, но я не раз сталкнулся с этой особенностью в течение нескольких коротких часов пребывания в Айван-и-Кайфе. Не исключено, что эти люди таким образом просто несут свою идею вежливости в такой безумной форме, желая услужить тому, кто, как они думают или выясняют, чего-то хочет, зная в то же время свою неспособность это реализовать. Начинается сильный дождь, когда я пробираюсь милю или около того между грязных руин, обрушенных стен и извилистых дорожек, ведущих от umbar к дому персидского телеграф-джи, которого из Тегерана попросили взять меня на постой, и учитывая угрожающий аспект погоды, я решаю остаться там до утра.
Английское правительство взяло на себя ответственность за телеграфную линию между Тегераном и Мешедом во время делимитации границы между Афганистаном и Туркестаном, и, помимо гарантии родной телеграфной связи - своей регулярной зарплаты, которая не всегда выплачивается правительством Персии, - они платят телеграфистам что-то еще сверху.
Вследствие этого телеграф-джи в настоящее время очень благосклонно относится к англичанам, и Мирза Хассан охотно оказывает мне гостеприимство в маленьком грязном офисе, где он каждый день развлекается, нажимая на клавиши своего инструмента, куря кальян, выпивая чай и забавляя своих гостей.
Мистер Маклинтир и Мистер Станьо находятся где-то между нами и Мешедом, осматривают и ремонтируют линию для английского правительства, поскольку они получили ее от персов в ужасном состоянии, и г-н Грей, телеграфист на афганской границе. Комиссия временно размещена в Мешеде, так что благодаря пограничным проблемам я почти наверняка встречу трех европейцев в первые шестьсот миль моего путешествия.
Мирза Хасан гостеприимный и доброжелательный, но, как и большинство персов, он не спешит ни с чем, кроме вопросов. Будучи телеграфистом, он, конечно, сравнительно просвещенный смертный, и, кроме всего прочего, он знаком с пристрастием среднего англичанина к пиву. Один из первых вопросов, которые он спрашивает, хочу ли я пива. Меня сразу поразил довольно странный вопрос, который нужно задать в персидской деревне, но, думая, что он, возможно, оставил здесь одну или две бутылки от одного из вышеупомянутых телеграфистов, я выражаю свое желание попробовать немного. В ответ на своеобразную непоследовательность своих собратьев он отвечает: «Ob-i-jow neis» (пиво нет). Однако, если у него нет этой гадости, у него есть чай, и примерно через час после моего прибытия он разводит самовар, достает миску сахара и крошечные стаканы, в которых всегда подают чай в Персии.
Как обычно начинают собираться посетители, и вскоре сотни жителей деревни роятся вокруг телеграф-ханы, стремясь увидеть, как я катаюсь. Идет дождь, но, чтобы избавить телеграф от толпы, я вынимаю велосипед. Готовые на всё люди несут и меня, и велосипед через реку, которая течет через деревню, чтобы добраться до довольно ровной земли на противоположной стороне, где я несколько раз катаюсь вперед и назад, к дикому и шумному восторгу всего населения.
Таким образом мне удается избавить телеграф от толпы. Но от посетителей не избавишься. Все в этом месте, кто считает себя немного лучше, чем местный оборванец, приходят и садятся на корточки в маленьком офисе, похожем на хижину, пьют подслащенный чай телеграфа-джи, курят его кальян и проводят день, удивленно глядя на меня и велосипед.
Подучив немного персидский зимой, я могу поговорить с ними и понимаю их лучше, чем в прошлом сезоне, и, как настоящие персы, они беспощадно задают мне вопросы. Часто, когда кто-то задает мне вопрос, Мирза Хассан, будучи телеграфистом и человеком с глубокой эрудицией, разумно избавляет меня от необходимости отвечать, беря на себя обязательство предоставлять нужную информацию самому. Один старый мулла хочет знать, сколько фарсаков от Айван-и-Кайфа до Yenghi Donia (Новый Мир — Америка). Прежде чем я могу сформулировать подходящий ответ, Мирза Хассан предупреждает мои намерения, отвечая решительным тоном, который не допускает апелляции: «Khylie!». «Khylie!» - это удобное слово, к которому персы всегда прибегают, когда их знания о больших количествах или больших расстояниях расплывчаты и неясны. Это неопределенный термин, эквивалентный нашему слову «много». Мирза Хассан не знает, находится ли Америка в двухстах фарсах или двух тысячах, но он знает, что это «Khylie!», и это вполне удовлетворительно для него, и спрашивающий в белом тюрбане совершенно удовлетворен ответом «khylie».
Человек из Нового Света, естественно, rara avis lkz для простых жителейАйван-и-Кайфа, и их любознательность в отношении Yenghi Donia и «Енги-Донианцев» справедливо порождает беспорядки и превращает себя во всевозможные вопросы. Они хотят знать, курят ли люди калян и катаются ли на лошадях - настоящих лошадях, а не на ослах в Yenghi Donia, и курил ли Валиат вместе со мной в Хаджи-Аге. Мирза Хасан рассказывает о каляне и лошадях. Он просвещает свою удивительную аудиторию в определенной степени: говорит им, что Енги- Доныняне курят наргиле и чубуки вместо кальяна, и он презрительно недоумывает, зачем им держать верховых лошадей, когда они достаточно умны, чтобы делать железных коней, которым не нужно ни есть, ни пить и они не устают.
Что касается вопроса о наследнике, который, по-видимому, курил калян со мной, у него просыпается такой же живой интерес, как и у любого другого присутствующего в комнате. Он сдержанно молчит, пока я не отвечаю отрицательно, когда он осматривает своих гостей с видом того, кто сожалеет об их невежестве, и говорит, «Kalian Neis».
Энергичный юноша около трех лет прерывал гениальный поток разговоров, издавая «Римский вой» в соседней комнате. Мирза Хассан приводит его и утешает его кусочками сахара. Появление ясноглазого малыша уводит мысли и вопросы компании в более домашнее русло. После исчерпывающего расспроса о моих собственных делах, Мирза Хасан, с более чем похвальной откровенностью и серьезностью, сообщает мне, что, кроме этого отпрыска телеграфиста и потребителя сахара находящегося в комнате, он является счастливым отцом «yek nim» ( полутора других). Я бросил взгляд вокруг комнаты на это необычное объявление, ожидая, что компания разразится веселыми улыбкам, но каждый человек в комнате серьезен, как судья. Я единственный человек, который расценивает это объявление как нечто необычное. После обильного ужина пиллау с бараниной Мирза Хасан начал читать свои молитвы, одолжив у меня компас, чтобы получить правильные ориентиры на Мекку, которые я объяснил ему во второй половине дня. Без малейшего беспокойства он обнаруживает, что, согласно моим объяснениям, он в течение многих лет ежедневно приклонял голову в нескольких градусах к востоку от священного города, и, как разумный человек, и человек, который убедился в непогрешимости телеграфных инструментов , компаса и родственных технических стедств для достижения человеческих целей, он теперь исправляет ошибку.
Все на этом пути используют молитвенный камень, маленький кирпич или затвердевшую глину с надписью из Корана. Эти молитвенные камни получены из священной почвы Мешеда, Кума или Кербелы, и помещаются на пол перед молящимся на коленях во время его молитв, вместо того, чтобы прикасаться лбом к ковру или обычному основанию своей родной деревни, он может прикасаться к священной почве одного из этих святых городов. Расстояние придает очарование святому месту и повышает эффективность молитвенного камня в глазах его владельца, и они выше или ниже оцениваются в зависимости от расстояния и соответствующей святости города, из которого они привезены.
Например, в Мешеде ценится молитвенный камень из Кербели, а в Кербели ценят камни из Мешеда, и ни один из них не верит в эффективность оного из своего собственного города. Знакомство со святыми вещами, по-видимому, порождает сомнения и равнодушие. К молитвенному камню благоговейно прикасаются губами, щеками и лбом по окончании молитв, а затем осторожно оборачивают и складывают, пока время молитвы не наступит снова. Для скептичного и, возможно, непочтительного наблюдателя эти молитвенные камни, по-видимому, имеют такое же отношение к паломничеству в Мешед или Кербелу, как пакет приготовленной морской соли к сезону на берегу моря.

перевод Светлана Соловьева

Библиотека velotur.info

Персия и дорога пилигримов в Мешед.I.

Ночью шли довольно сильные дожди, но рано утром все стихает, и в восемь часов я ухожу. Мирза Хасан отказывается позволить своему сыну и наследнику принять подарок в знак признания гостеприимства, полученного из его рук. Все мужское население деревни снова собралось в том месте, где их вчерашний опыт научил их, что я, вероятно, должен быть верхом. А на крышах домов, выходящих на то же место, и с видом на дорогу через равнину на восток, толпятся женщины и дети. Женская часть моей прощальной аудитории выглядит довольно живописно, в праздничных одеждах красного, синего и других ярких цветов, в честь пятничного мусульманского дня отдохновения.
Четыре мили превосходной верблюжьей тропы ведут через гравийную равнину, создавая гладкую, твердую поверхность, несмотря на проливные дожди предыдущей ночи. Но за равниной дорога ведет через перевал Сардара-Кух, одного из многочисленных отрогов хребта Эльбурса, которые тянутся к югу. Этот отрог состоит из соленых холмов, которые местами выглядят весьма примечательно. Скалы, как ни странно, имеют структуру медовых сот под действием соли, а желтоватая землистая часть холмов фантастически покрыта полосами белого цвета.
Пара миль подъема приводят меня на вершину, откуда я смогу подняться в седло и с зажатым тормозом в руке, плавно скользить вниз по восточному склону. Спустившись примерно на милю, я встретил группу путешественников, которые дружелюбно предупредили меня о глубокой воде чуть дальше вниз по склону горы. После встречи с ними, моя дорога следует по извилистому руслу ручья, который, вероятно, сухой большую часть года. Но во время весенних оттепелей и сразу после ливня поток солоноватой, мутной воды глубиной нескольких сантиметров стекает вниз по горе и образует самый неприятный участок с липкой соленой грязью на дне. Покрытие дороги этим утром может быть наиболее правильно описана как желтая жидкая грязь, чем как вода. Через десять минут после спуска по грязному каналу и я, и велосипед представляем что угодно, кроме имеющего притягательный внешний вид. Я, однако, поздравляю себя с тем, что нашел этот участок путь не столь глубоким, и начинаю думать, что, описывая воду почти по спину своих ослов, путешественники лишь потворствовали своей естественной склонности как подданных Шаха и достойных вралей. Примерно в то время, когда я пришел к этому утешительному заключению, я внезапно столкнулся с водоемом жидкой грязи, который препятствует моему дальнейшему продвижению вниз по горе. Недавнее скатывание земли и камней заблокировало узкий канал ручья и скопило густую желтую жидкость в бассейн неопределенной глубины. И нет никакого способа обойти это. Перпендикулярные стены из камня и скользкой желтой глины поднимаются отвесно из воды с обеих сторон. Очевидно, нет никаких других вариантов, кроме как раздеться без лишних слов и попробовать глубину.

Помимо того, что вода густая от грязи, выясняется, что вода имеет ту ледяную температуру, которая свойственна холодному рассолу, и, побродивши по ней в течение пятнадцати минут, сначала найдя подходящее место, а затем перенося одежду и велосипед, я выхожу на берег, образованный оползнем. Я выгляжу, как самый несчастный образец человека, который только можно себе представить. Тонкий слой желтой грязи покрывает меня с головы до ног, я промерз насквозь и дрожу, как техасский теленок на севере, ноги порезаны и кровоточат в нескольких местах от контакта с острыми камнями, и нет чистой воды, чтобы смыть грязь! С помощью ножа, карманного платка и различных богословских замечаний, которые не стоит здесь приводить, мне наконец удается отделаться, по крайней мере, от большей части грязи, и надеть одежду. Дискомфорт имеет только временную продолжительность. Приятная теплота утренней зари подбадривает и ум и тело, и с исчезновением проблемы на мою задницу, приходит удовлетворение от не простой победы.
Внизу перевала недолго есть возможность хорошего движения, а затем появляется область мокрых соляных равнин, перемежающихся солевыми речушками - эти невинно выглядящие маленькие ручейки, обманчивая чистота которых соблазняет жаждущего и непосвященного путника напиться. Немногие путешественники в пустынных странах, хоть однажды не были бы обмануты этими безобидно выглядящими ручьями, и еще меньше людей, которые оказались обманутыми этим струящимся, прозрачным видом во второй раз. Глоток либо сильно соленой, либо щелочной воды с первого раза создает достаточное впечатление на вкус обманутого человека и его разум, и гарантирует ему настороженность на всю оставшуюся жизнь. После определенного опыта в местности Биттер-Крик, штат Вайоминг, автор гордится тем, что способен отличить питьевую воду от соленого или щелочного раствора почти настолько, насколько это можно увидеть. Поток, в отношении которого проявляется малейшее подозрение, я неизменно пробую с дополнительной осторожностью.
Вскоре после полудня я добираюсь до деревни Кишлаг, где примерно час или около того остаюсь, чтобы освежить своего внутреннего человека чаем, сырыми яйцами и инжиром - достаточно странный набор на обед, но не более странный, чем люди от которых это принимается. Некоторые из моих читателей, несомненно, слышали о ирландском официанте, который приводил в замешательство, спрашивая гостей ресторана, будут ли они пить чай или кофе, а затем рассказывал им, что чая нет, и им придется пить кофе. Владелец маленькой чаи-ханы в Кишлаге спрашивает меня, хочу ли я кофе, и затем, в строгом соответствии с любопытной особенностью, впервые обнаруженной и упомянутой мной в Айван-и-Кайфе, он сообщает мне, что у него ничего нет, кроме чая.
Толпа в Кишлаге добродушна и сравнительно хорошо ведет себя. Отвечая на их вопросы, я говорю им, что еду из Yenghi Donia в Мешед.
Новый мир - далекое, темное царство для этих невежественных персидских деревенских жителей, почти так же далеко от их маленького, непросветленного мира, как если бы это была действительно другая планета. Они, очевидно, думают, что, отправляясь в Мешед, я совершаю паломничество к святыне Имама Ризы, поскольку некоторые из них начинают спрашивать, являются ли «енги-дониане» мусульманами.
Погодная концелярия включает очередной мартовский ветер с востока во время краткой остановки в Кишлаге. В дополнение к этому сомнительному одолжению, направленному против меня, дорога, ведущая по окультуренной местности, не самого лучшего качества, а затем она ведет через грубую каменистую равнину, по которой проходит сеть небольших ручьев, похожих на те, которые встречались вчера в Шерифабаде.
Слева, примыкающий фронт Эльбурских гор покрыт полосами и соляными фресками, которые местами соперничают белизной с со снежным покровом вершин. Справа простирается серая, плоская равнина, перемежаемая небольшими обрабатываемыми участками за которыми, на расстоянии фарсаха или двух лежит великая dasht-i-namek (соляная пустыня), которая составляет большую часть внутренней части Персии.
На dasht-i-namek изобилуют дикие ослы, и кочующие отряды этих животных иногда сбиваются в этом направлении. Персы считают мясо дикого осла деликатесом, и иногда охотятся на них из-за мяса. Говорят, что они неукротимы, если их не поймали, когда они очень маленькие, и, как правило, слишком худощавые, чтобы быть полезными для ношения веса. Дикие козы изобилуют в горах Эльбурс. Сельские жители также охотятся на них из-за мяса, но говорят, что мясо дикого козла во многом способствует распространению воспалений глаз среди людей. Персы будут есть дикого осла, дикого козла и мясо верблюдов, но только очень бедные люди - люди, которые не могут позволить себе быть привередливыми, возмут кусок говядины. Gusht-i-goosfang (баранина) является основным мясом страны.
Общий аспект страны, расположенной непосредственно к югу от гор Эльбурс, за пределами ограниченного сельскохозяйственного района вокруг деревень, - это пустынный, унылый, безлюдный и запретный район. Едва ли можно осознать, что простым пересечением этого района можно попасть в красивый регион, где картины природы так же отличаются, как и свет от тьмы.
Совершенно иной климат характеризует провинцию Мазандеран, включающую северные склоны этих гор и прибрежную часть Каспийского моря. С влажным климатом в течение всего года и по всей территории региона, покрытой густыми джунглями. Северные склоны Эльбурских гор представляют собой разительный контраст с бесплодными, покрытыми соляными фресками южными склонами холмов. Здесь, как и в Реште, влага Каспийского моря делает для провинции Мазандеран то же, что и влияние Тихого океана для Калифорнии. И создает те же различия что и между Калифорнией и Невадой в одном случае, и Мазандераном и пустынями Центральной Персии в другом.
Ярким и выигрышным контрастом с общим видом смерти и запустения, который характеризует пустынные земли Персии - чей эффект усиливается руинами караван-сараев или деревень, которые иногда присутствуют в ландшафте, - это обрабатываемые, сельскохозяйственные места вокруг деревень. В каждом месте, где есть постоянный запас воды, можно найти построенную из глины деревню с полями пшеницы и ячменя, гранатовыми садами и виноградниками. В стране всеобщей зелени они были бы незаметны, но, расположенные, как острова в море мрачного серого цвета вокруг них, они часто представляют вид чрезвычайной красоты, которой удивленный наблюдатель настолько озадачен, что трудно объяснить. Это красота контраста - великий и разительный контраст между благоухающей жизнью и смертью. Эти впечатления нигде не проявляются так сильно, как при приближении к Арадану, деревне, к которой я подъезжаю около пяти часов. Как и почти во всех персидских городах и деревнях, Арадан, очевидно, занимал гораздо большую территорию когда-то, чем в настоящее время. Скорбные руины мечетей, ворот, стен и домов разбросаны тут и там по равнине на милю, прежде чем мной достигнуты нынешние пределы жилья.
Коричневые руины дома видны стоящими посреди пшеничного поля. Пшеница той интенсивной зелени, которая рождается из ирригации и богатой песчаной почвы, а грязные руины, мертвые, опустошенные и рассыпающиеся в пыль, выглядят еще более пустынными и скорбными из-за большого контрастного цвета со множеством зеленых стеблей молодой жизни, которая машет и кивает им с каждым дуновением ветерка. Проваленные окна и дверные проемы образуют отверстия, через которые голубое небо и зеленое море растительности, видны, как на картинке, и разрушенная грязная мечеть, купола которой нет, оконные и дверные проемы рушатся до бесформенных проемов, похож на избитый временем и ветрами скелет прошлого Персии, в то время как постоянно движущиеся волны зеленой жизни вокруг него, кажется, бьются против него и настойчиво атакуют его, как морские волны, бьющиеся о одинокую скалу.

Когда я форсировал ручей на каменистой равнине между двумя последними названными деревнями мне повезло встретить на персидской дороге мистера Станьо и его слугу. Они скакали трусцой с востока, верхом на жутко выглядящей паре почтовых лошадей. С ними shagird-chapar на третьем «мешке костей» еще более тощем, если это возможно, чем другие. Во всем мире, возможно, нет такого класса лошадей, которые подвергаются столь жестокому обращению и жестокому содержаию, как лошади персидской chapar. С необработанными спинами, ребра которые можно сосчитать за сотню ярдов, хромые, со слепыми глазами, с открытыми свищами и пораженные каждой болезнью, которой подвергаются лошади в руках людей - скотов, почтовая лошадь может быть выведена в любое время дня или ночи, независимо от того, когда она прибыла с предыдущего рейса. Она под беспощадными ударами направляется к следующей станции, в двадцати или, может быть, тридцати милях, шатаясь под тяжестью путешественника или его слуги с тяжелыми седельными сумками.
Эти чапар, или почтовые станции, расположены вдоль главных путей между Тегераном и Табризом, Тегераном и Мешедом, Тегераном и Буширом, с ответвлением от тропы Табриз до каспийского порта Энзели. Станции находятся на расстоянии от четырех до восьми фарсахах друг от друга. Однако не все лошади-чапары - это только что описанные убогие существа, и, заблаговременно заказывая лучших лошадей на каждой станции по маршруту, некоторые путешественники добились весьма замечательного времени перемещения между точками за сотни миль друг от друга. В дополнение к лошадям для себя и слуг, путешественник должен заплатить за одну лошадь, на которой едет shagird-chapar, который сопровождает их на следующую станцию, чтобы вернуть лошадей.
Обычная плата - один керан за фарсах за каждую лошадь. Однако это не было бы персидским учреждением, если бы не было какой-то маленькой закулисной договоренности, которая могла бы выудить из путешественника что-то сверх законной оплаты. Соответственно, мы находим два разных измерения расстояния, принятых между каждой станцией - «расстояние чапара» и правильное расстояние. Например, если фактическое расстояние составляет шесть фарсах, «расстояние чапара» будет равно семи или семи с половиной. Разница между ними - modokal чапар-джи. Об оплате без modokal не может быть и речи, иначе перс будет чувствовать себя самым несчастнейшим и ненужним из смертным. Арадан - еще одна станция телеграфного контроля, и мистер Станьо сообщает мне, что телеграф-джи с нетерпением ждет моего прибытия и полностью готов принять меня на ночь. Кроме того, по всей линии жители телеграфных городов с нетерпением ожидают прибытия Сахиба с чудесным транспортным средством, о котором они слышали такие странные истории. Арадан достигнут около пяти часов. Дорога, ведущая в деревню, находится в отличном состоянии, позволяя мне удерживаться в седле, следуя по пятам за быстроногим оборванцем, который добровольно ведет меня к телеграф-хане.
Когда я приезжаю, телеграф-джи временно отсутствует, но его фарраш позволяет мне пройти на офиснный двор, расстилает кусок ковра, на котором я могу сесть, и с похвальной внимательностью закрывает двор от толпы, которая, как обычно, немедленно начинает собираться. Скорость, с которой толпа собирается в персидском городе, просто невероятна.
В течение получаса я сижу в одиночестве на ковре и выношу удивленные взгляды и болтовню, похожую на говор попугая, узкого длинного ряда жителей деревни, сидящих верхом на высокой грязной стене, которая охватывает двор с трех сторон. Некоторое время я нахожу удовольствие в наблюдении за борьбой и ссорой за расположение на стене. Эти неудержимые наблюдатели начали подниматься по стене от примыкающих стен и домов в тот момент, когда фарраш закрыл от них двор, и через пять минут они были упакованы так плотно, как книги на полке, в то время как другие шумно ссорились из-за мест. В дополнение к этому, крыша каждого здания, откуда открывается вид на двор чапар-хана, кишит жужжащими, болтающими людьми.

Вскоре появляется телеграф-джи. Он оказывается исключительно приятным человеком, и один из очень немногих персов, с голубыми глазами. Похоже, он расценивает это как совершенно естественную вещь, что я собираюсь остаться у него на ночь, и немедленно приступает к принятию необходимых мер для моего проживания, не беспокоясь о том, чтобы официально пригласить меня.
Он также завоевывает мое вечное уважение, препятствуя, насколько допускает персидская вежливость и этикет, вторжению неизбежных «важных людей» - бездельников, которые полагаются на свою «выдающуюся респектабельность», в отличие от полуголой нищеты, позволяющую им вторгаться в помещения чтобы удовлетворять своё чрезмерное любопытство и их слабость к кальяну, курению и чаепитию за чужой счет. После должного обсуждения между нами с самоваром с чаем, мы вышли прогуляться по деревне, чтобы увидеть старый замок и umbar, которые снабжают деревню водой.
Телеграфист очистил стены по прибытии, но крыши домов не входят в его юрисдикцию, и перед тем, как начать, он мудро предлагает поставить велосипед в какое-то заметное положение, чтобы побудить толпу остаться и сконцентрировать на ней свое любопытство, иначе они так и будут мешать и следовать за нами по деревне. Мы оставляем велосипед на видимом месте на бала-хане, и, возвращаясь с прогулки, с удивлением обнаруживаем, что старый фарраш читает лекцию о велосипеде.

Крепость в Арадане является первой из тех, которые можно увидеть, путешествуя на восток от Тегерана, но, поскольку мы подойдем к большему и лучше сохранившемуся образцу в Ласджирде, через пару дней, возможно, будет целесообразно отложить описание до тех пор.
Все они в значительной степени похожи друг на друга, и все они были построены для того, чтобы служить одной цели: обеспечить укрытие и защиту от туркменских захватчиков. Араданские umbar не являются чем-то необычным, разве что конические кирпичные крыши имеют террасы, так что можно подняться, как по лестнице, к вершине. Возможно, также, потому что они находятся в хорошо отремонтированном состоянии - довольно необычная вещь в персидской деревне, чтобы заслужить внимание.
Эти umbar наполняются, позволяя воде течь из уличной канавы, соединяющейся с небольшим ручьем, которому каждая деревня обязана своим существованием. Когда umbar полон, несколько лопат грязи перекрывают воду.
Основное занятие восточной женщины, несомненно, носить воду. Женщины восточных деревень производят впечатление на наблюдателя с Запада, поскольку люди, которые несут воду - вечны, миры могут быть созданы и разрушены, все остальное может измениться, и привычки и костюмы будут другими со временем, но ничто не помешает восточной женщине нести воду и нести ее в огромных глиняных кувшинах!
В любое время дня - я не буду говорить несомненно о ночи - женщин можно увидеть у umbar, наполняющих большие глиняные кувшины, они приходят и уходят, уходят и приходят. Я не помню, чтобы когда-либо проходил мимо одной из этих цистерн, не видя там женщин, наполняющих и уносящих сосуды с водой.
Без сомнения, иногда случаются странные моменты, когда там нет женщин, но любой человек, знакомый с деревенской жизнью на Востоке, не преминет признать это не приукрашенной истиной. Канава, из которой наполняется umbar, нередко проходит через половину длины деревни, привычки мусульманского населения гарантируют, что в воду может попасть что угодно и она может быть какой-угодно, кроме пригодной для потребления человеком. Но Коран учит, что текущая вода не может быть загрязнена или осквернена, следовательно, когда он пьет или наполняет деревенское водохранилище, чистокровный мусульманин никогда не беспокоится о том, что происходит вверх по течению. Коран является для него более надежным руководством для его собственного блага, чем свидетельство всех его семи чувств вместе взятых.
В Арадане застойные лужи воды покрыты даже в начале этого сезона (12 марта), зеленой пеной, разводящей лихорадку и комарами в изобилии. Люди знают это, с готовностью признают это и страдают от этого каждое лето, но они не предпринимают никаких шагов, чтобы исправить зло. Дух общественного предпринимательства в провинциальной Персии сократился до таких масштабов, что он уже не способен сопротивляться наполнению нескольких лихорадочных водоемов в центре деревни.
Сам телеграфист признает, что водяные ямы вызывают лихорадку и комаров, но, будучи умным и просвещенным смертным, даже он сравнивается со своими односельчанами, когда его об этом спрашивают, он отвечает: «Иншалла! вода не имеет значения. Если это - наш кисмет, чтобы заразиться лихорадкой и умереть, ничто не может предотвратить это; если наш кисмет, чтобы не получить болезнь, ничто не может ето изменить».
Такая неопровержимая логика могла возникнуть только в мозгу фаталиста. Все эти люди - фаталисты, и, как мы можем себе представить, особенно тогда, когда учения могут пригодится, чтобы уклониться от каких-либо действий ради общественного блага.
Все персидские деревни, за исключением тех, которые сгруппированы в непосредственной близости от большого города, имеют свои особенности в одежде людей.
По западным представлениям, панталоны любой персидской деревни вовсе не являются стильной одеждой. Но у мужчин Арадана есть что-то действительно необычное, даже среди многих поразительных образцов этой одежды, встречающихся в восточных землях.
Отметив количество материала, входящего в состав пары панталон Арадана, непосвященный человек может прийти к мысли, что все люди тут миллионеры, если бы не было также замечено, что этот материал — всего лишь грубый синий хлопок, сотканный и окрашенный женой, матерью или сестрой владельца. Одна из наиболее заметных черт в них заключается в том, что их форма, если вообще можно сказать, что она имеет хоть какут-то форму, кажется дикой, бессвязной моделью наших собственных представлений о форме, которую эта одежда должна принять. Штанины, вместо того, чтобы быть собранными, по-восточному, на лодыжках, свободно болтаются на ступнях. и все же именно эти штанины являются главной отличительной чертой брюк.
Одна из штанин, отрезанная и зашитая на одном конце, была бы самым красивым видом мешка, объемом в восемь бушелей (бушель = трем ведрам = ~ 35 л). Может быть, слишком широкий, пропорционально глубине, чтобы сделать изящный зерновой мешок, но нет никаких сомнений относительно вместимости восьми бушелей. Без сомнения, эти люди будут озадачены, если у них спросить, зачем они носят ярды и ярды материала, который не только бесполезен, но и мешает ходить, если не считать того, что в Арадане с незапамятных времен это было модно.
Эти простые персидские крестьяне, когда они делают вид, что пытаются привести себя в порядок, вероятно, оказываются столь же порабощенными модой, как и наши весьма привередливые личности. Однако большая разница между нами и ими заключается в том, что, несмотря на то, что они цепко держатся за какой-то доисторический стиль одежды и относятся к инновациям с отвращением, требования моды у нас постоянно меняются.
Араданский телеграф-джи - молодой человек, покрытый благочестием, радуясь обладанию милого маленького ковра для молитв, молитвенного камня из святой Кербелы, святейшего из всех, кроме Мекки, еще он владеет цепочкой бус из того же успокаивающий душу материал, что и камень. Во время бодрствования он редко бывает без четок в руке, пропуская святые бусины взад и вперед по нити и пять раз в день он достает камень моления из его маленького кожаного мешочка и совершает церемонию произнесения своих молитв, становясь очень вдумчивым.
Вечером, когда он расстилает свой молитвенный ковер и помещает маленькую продолговатую таблетку из Кербелы в ее обычное положение, готовясь начать свои последние молитвы на этот день, даже компас уверяет, что он был довольно точен в своих ежедневных простираниях в сторону Мекки.
Обладая всеми этими завидными преимуществами - молитвенным ковром, молитвенным камнем, священными четками и счастливой точностью в отношении Мекки - Араданский телеграф-джи - мусульманин, который должен чувствовать себя вполне уверенно в том, что непременно вносит свой вклад в обретении вечного счастья в раю среди роз, журчащих ручьев и бесконечного количества черноглазых гурий, куда он надеется попасть после гробовой доски.
В течение дня не было никаких признаков того, что погода может хоть как-то изменить свое состояние, но, проснувшись утром, мне кажется, я слышу трепетную музыку дождя.
К счастью, это оказывается просто фантазией, и телеграф-джи, принимая на себя роль пророка погоды, успокаивает меня, отмечая: «Inshalla, am roos, baran neis» (Пожалуйста, Всевышний, не посылаяй сегодня дождь). Будучи персом, он говорит это не потому, что у него есть какая-то особая уверенность в своих собственных предсказаниях, а потому, что его идея сделать себя приятным состоит в том, чтобы сформулировать свои предсказания согласно с моими желаниями.
Дорога в Арадан привела меня через одно густонаселенное кладбище, и дорога из деревни снова ведет меня через другое. За кладбищем путь следует вдоль извилистого ручья, который медленно течет по слою темно-серой грязи. Дорога комковатая, но проходимая, и я безмятежно еду на велосипеде, довольный созерцанием впереди лучших дорог, чем вчера, когда случается один из тех нелепых инцидентов, которые происходили с интервалами здесь и там на протяжении всего моего путешествия.
Группа путешественников устраивала ночной марш с востока, и когда мы приближаемся друг к другу, настороженный мул, несущий kajaveh, подозрительно относящийся к мирному характеру таинственного объекта, приближающегося к нему, навостряет уши, поворачивается кругом, вводит в беспокойство своих товарищей, а затем решительно бросается через водный поток.
К несчастью для женщин в kajaveh, грязь и вода оказываются глубже, чем ожидал мул, и дополнительный страх увязнуть в иле заставляет его бороться изо всех сил, чтобы выбраться снова. При этом он рвет все крепления, которые связывали его и его груз, карабкается на берег и оставляет kajaveh, плавающим в воде!

Женщины начали кричать, как только мул развернулся и побежал, а теперь, когда они оказались на плаву в своем странном транспорте, эти характерные женские сигналы бедствия удвоились в энергии. И они вполне могут быть извинены за это, потому что kajaveh постепенно наполняется и тонет. Что очевидно, ибо никогда не предполагалось, что kajaveh может быть использован в качестве лодки. Явные трудности их компаньона привели к тому, что другие мулы передумали пересекать ручей и почти передумали не предаваться такой непозволительной для них роскоши, как страх. К счастью, погонщикам удалось спасти kajaveh, прежде чем дамы утонут.
Никто не пострадал, если не считать, что женщины промокли. Не поврежден и kajaveh, но когда две героини приключения вылезают оттуда, с их одежды стекает вода, а их печальная внешность вознаграждается несимпатичным весельем мужчин. Мало было дней путешествия по азиатским дорогам, которые не были бы свидетелями чего-либо вроде падения или побега животных. До сих пор никто не получил серьезных ранений от этого, но я иногда задавался вопросом, будет ли мне удача завершить кругосветное путешествие на велосипеде без какого-либо несчастного случая, который приведет к сломанным конечностям для неудачника и неприятностям для меня.
Через пару миль дорога и извилистая речка расходятся, последняя течет на юг, а дорога пересекает плоскую, любопытную, усыпанную камнем пустошь. Область, через которую можно переходить от одного большого валуна к другому, не касаясь земли. После этого дорога превращается в несколько параллельных трасс из гладкого твердого гравия, которые обеспечивают такое же хорошее или лучшее движение, чем лучшее шоссе.
Я качусь с весьма удовлетворительной скоростью по этим великолепным тропам. Небольшое стадо антилоп пересекает дорогу в нескольких сотнях ярдов вперед и быстро движется на юг в направлении Дашт-и-Намека. Это первые антилопы, или, в общем смысле, первые крупные животные, с которыми я столкнулся с тех пор, как покинул прерии Западной Небраски.
Персидская антилопа, кажется, является двойником его выдающегося американского родственника в общем, всестороннем смысле. В чем-то, даже более ловкая, чем животные Запада. Антилопы обладают тем же характерным рывковым прыжком и поднимают тот же заметный белый сигнал отступления. Однако это четвероногое явно стройнее чем американская антилопа. Тело того же квадратного телосложения, но к сожалению, ему не хватает пухлости.
Этим, вероятно, персидские антилопы обязаны бесплодному и негостеприимному характеру страны, по которой он путешествует, по сравнению с великолепными местами выгула на Дальнем Западе. Персы иногда охотятся на антилопу верхом на лошади с соколами и борзыми. Соколов учат летать заранее и атаковать бегущих антилоп в головы, что приводит их в замешательство и замедляет их продвижение в интересах преследующих гончих и всадников.

До небольшой деревни Дех Намек я добрался около полудня, где мое постоянно меняющееся меню принимает форму сырых яиц и гранатов.
Дех Намек - слишком маленькое и неважное место, чтобы поддерживать общественную чайхану. Но вдоль дороги паломников в Мешхеде жители деревни очень заинтересованы в том, чтобы заработать лишний керан, и появление одного из этих неиссякаемых источников керанов - «сахиб» - является сигналом для некоего предприимчивого человека, быстро развести самовар и приготовить чай.
К востоку от Дех Намека езда продолжается великолепно в течение дюжины миль, пересекая ровную пустыню, на которой около двадцати миль нет питьевой воды. На протяжении последних восьми миль пустыни дорога переменная, состоящая из чередующихся участков со сложным и непроезжаемым покрытием, причем последнее, ??как правило, не может быть преодолено из-за песка и рыхлого гравия или густо рассыпанных камней. К востоку от Дех Намека я снова встречаю антилоп. В частности, в одном месте я получаю довольно волнующий рывок, пытаясь перехватить группу, которая пересекает мою дорогу , пробегая со стороны холмов Эльбурса в сторону пустыни.
Качение здесь великолепное, местами можно развить скорость до четырнадцати миль в час. Антилопы видят опасность или, во всяком случае, то, что им кажется опасным, и их опасения никоим образом не уменьшаются новым и поразительным характером их преследователя. Дикие антилопы всегда робки, и, как легко догадаться, вид таинственного сверкающего объекта, мчащегося со скоростью четырнадцати или пятнадцати мил в час, чтобы перехватить их, оказывает магическое воздействие на их удивительные способности передвижения.
Они, кажется, летят, а не бегут, и скользят, как ласточки по ровной поверхности, а не касаться земли. Они были на некотором расстоянии от дороги, когда впервые поняли мое ужасающее присутствие, и когда я нахожусь уже в пятидесяти ярдах от группы, когда они взрываются, и проносятся, как молния на крыльях ужаса.
Эти антилопы не прекращают свой дикий полет сколько я их могу видеть. Спустя некоторое временя после того, как песочный оттенок их тел сделал их формы неразличимыми на расстоянии от такого же цвета пустыни, быстро покачивающиеся белые пятна предают тот факт, что их яростное бегство от мстительного преследования велосипеда заставило их так сильно испугаться, что они будут с недоверием относиться к поломнической дороге на Мешед еще не одну неделю.

«Дех Намек» означает «соленая деревня», она получила свое название от соляных равнин, которые видны к югу от дороги, и от общего соляного характера страны вокруг. Соль в значительной степени входит в состав гор, которые представляют собой сплошной и фантастически полосатый фронт в нескольких милях к северу. Потоки, текущие с этих гор, являются просто потоками рассола, миссия которого, казалось бы, состоит в том, чтобы транспортировать соленое вещество с холмов и распространять его по равнинам и заболоченным областям пустыни.
Эта равнина видна с дороги, белая, ровная и впечатляющая. Подобно Великой американской пустыне, штата Юта, так же как и панорама из дома железнодорожника близ Матлина описанного в предыдущем томе (том I, глава 3), она выглядит будто это слой воды, затвердевший и мертвый.
В конце двадцати миль я попал в небольшую и непритязательную деревню с одинаково небольшой и неприхотливой придорожной чайханой. И поселок, и чайхана обязаны своим существованием источнику пресной воды, такому же маленькому и непритязательному, как они сами. За этим безрадостным оазисом снова простирается еще более безрадостная пустыня, ручьи непривлекательной соленой воды, ослепительные белые солончаки на юге и инкрустированные солью горы на севере.
Бесстыжый старикан, председательствующий в чай-хане, очевидно, осознает преимущества своего положения, когда у многих путешественников, мучимых жаждой, пришедших с любого направления и достигнувших этого места, нет выбора, кроме как между его отваром и холодной водой. Вместо превосходного чая, который каждый перс хорошо знает, как приготовить, он готовит пойло, которое, я бы сказал, в основном состоит из бутонов верблюжьей колючки, собранной в миле от его трущобы. Кроме того, он иллюстрирует своими собственными методами пагубные последствия отсутствия стимула за неимением конкуренции, подавая его в немытой посуде и не замечая, горячий он или холодный. Между этой памятной точкой и Ласджирдом преобладает рыхлый гравий, и, тяжело катясь по нему, я оказался под дождем, сопровождаемым сильным ветром, который поначалу охватывает меня самым необычным образом. Шторм воет с северо-запада и продвигается двумя фронтами, сопровождаемыми громом и молнией. Два надвигающихся фронта кажутся плотными скоплениями серых облаков, катящихся по поверхности равнины, а между ними - чистое пространство шириной около полумили. Тучи настигают меня с двух сторон бормотанием раскатов грома и мгновенных вспышек молнии, окутывающих кружащимися вихрями пыли и сбивающими с толку атмосферными явлениями, но на меня не падает ни капли дождя. Однако ясно видно, что эти две полосы непогоды объединены дальше на запад и что мне надлежит надевать мои тонкие защиты от дождя. Дождь вот-вот настигнет меня. Головы летящих фронтов сближаются, и в течение нескольких минут меня окружают сплошные слои ниспадающей влаги и струящихся облаков, спускающихся на ровную равнину и скрывающих вид во всех направлениях. И все же прямо над головой находится чистое небо, а земля, по которой я иду, совершенно сухая.

После первого сильного залпа стихии ветер совсем стихает, и непроницаемые стены пара, окружают меня вокруг на очень близком расстоянии, и, тем не менее, не достают меня, это выглядят невероятно. Не могу сказать, насколько я понимал эту новую для меня ситуацию, кроме того, что вполне мог оценить силу разыгравшегося во всех направлениях элекричества. Никилированные поверхности моего велосипеда блестели при каждой вспышке, как будто бросая вызов стихие. Я счел разумным на некоторое время разместить велосипед там, где у них с молнией будут равные шансы в протовостоянии, но они не вовлекут в это дело благоговеющую, но не участвующую в военных действиях сторону. Через полчаса вся любопытная история закончилась, и ничего не осталось, кроме дикого хвоста атмосферных волнений, поднимающегося по целому ряду гор на юго-востоке.
Дорога теперь направляется в северо-восточном направлении, и к четырем часам приводит меня к низкому проходу через торчащий отрог гор. У подножия отрога сельскохозяйственная территория, состоящая из нескольких пшеничных полей и террасных бахчей, была спасена от непродуктивной пустыни наличием оживленного небольшого горного ручья, чей дикий дух обуздали жители Ласджирда и приручил к своей пользе, повернув его из скалистого обрывистого канала и заставив спускаться с холма по любопытной змееподобной канаве.
Контур рва примерно такой: ~~~~~~~~~~~; он опускает воду вниз по довольно крутому склону, а его змеевидная форма контролирует скорость спуска до равномерного и в нужном темпе. Дорога через перевал ведет через пласт мягкого известняка, и здесь, как и в аналогичных местах в Малой Азии, находятся узкие, похожие на траншеи тропы, которые ноги паломников и вековое движение вьючных животных, на несколько футов углубили в твердую скалу. На широкой культурной равнине за перевалом находится деревня Ласджирд, ее огромная каменная крепость, самый заметный объект в поле зрения, возвышающийся на сто футов над равниной.

перевод Светлана Соловьева

Библиотека velotur.info

Персия и дорога пилигримов в Мешед.II.

Примерно через милю сквозь культивируемые поля дорога приводит в деревню, где меня приветствуют крики и хлопки в ладоши свадебной процессии, которая возвращается после омовения невесты в купальне.

Мужчины и мальчики бьют в грубые, самодельные бубны, а женщины танцуют перед невестой, щелкая кастаньетами, в то время как толпа, по меньшей мере, двухсот жителей деревни, одетые в лучший наряд, который они могут собрать по этому случаю, следуют за ними, хлопая в ладоши в размеренном хоре. Я полагаю, что этот хлопок в ладоши довольно широко практикуется жителями всей Центральной Азии в праздничные дни. В результате езды верхом за толпой я получаю приглашение поужинать в доме родителей жениха. Получив спальню в chapar-khana, я получаю shagird-chapar проводника, который ведет меня к дому в назначенный час и прибывает как раз к ужину. Столовая представляет собой комнату с низким потолком, около тридцати футов в длину и восьми в ширину, и она слабо освещена грубыми масляными лампами, установленными на оловянных подставках для ламп на полу.
Сидя на корточках на полу, спиной к стене, около пятидесяти жителей деревни образуют сплошную человеческую линию вокруг комнаты. Все они одновременно поднимаются на ноги, когда меня объявляют, одновременно наклоняют головы, одновременно говорят: «Сахиб салам», и после того, как мне предоставлено место, одновременно возвращаются на свои места. Оловянные подносы теперь приносятся добровольными официантами и устанавливаются на полу перед гостями, один поднос для каждых двух гостей и отдельный поднос для меня. На каждом подносе находится миска с mast (молоко, сквашенное сычужным ферментом - «яорт» Малой Азии), кусок сыра, одна луковица, ложка или две тыквенного масла и несколько лепешек из пшеничной муки. Это свадебный ужин. Гости размачивают хлеб в mast и выуживают смесь пальцами, перенося ее ко рту с ловкостью китайцев, манипулирующих парой палочек. Время от времени они кусают кусочек сыра или лука и заканчивают тем, что поглащают тыквенное масло. Жених не появляется среди гостей. Он находится под особой заботой нескольких родственниц в другой квартире, и, вероятно, его кормят кусочками с окрашенных хной пальцев старых женщин, которые приправляют их экстравагантными и лживыми историями красоты невесты и должным образом освещают его грядущие супружеские обязанности.
Ужин съеден, а блюда вычищены, люти (шуты, музыканты) из жителей деревни начинают игру в бубен и кастаньеты, и, занимая середину комнаты, приступают к развлечению компании, напевая громкие любовные песни в похвалу жениху и невесте под аккомпанемент бубна и затейливых движений тела.

Делая вид, что его увлекает мелодичность и настроение его собственных произведений, он постепенно наклоняется назад, вытянув руки и звеня кастаньетами, пока его голова почти не касается пола, и сохраняет это положение, сохраняя свое тело в театральном восторженном дрожании. Это финал спектакля, и люти приходит и ставит передо мной свою тюбетейку. Мой ближайший сосед, отец жениха, поднимает его и возвращает высокомерным взмахом руки. Люти отвечает, быстро положив головной убор снова. На этот раз мой сосед позволяет ему остаться, и люти осчастливлен монетой.
Затем из дома невесты и жениха начинается факельное шествие в различные ванны, ибо этот «ночной хамам» посвящен купанию и предшествует дню свадебного торжества. Факелы сделаны из сухого верблюжьего шиповника, пламя поддерживается постоянным обновлением. Мальчик, с зажженной свечой, идет непосредственно перед женихом и его родственницами, и люди с farnooze замыкают. Никто из сторонних наблюдателей не может отставать от человека с farnooze, от всех требуется идти вперед или рядом. Во второй половине дня повторяется игра бубнов, крики и хлопки в ладоши, и время от времени процессия останавливается, чтобы позволить одной или двум женщинам встретиться лицом к лицу с женихом и подарить ему демонстрацию своего мастерства в исполнении восточного танца.
По другой стороне улицы тоже идет свадебная процессия, и я останавливаюсь, чтобы попытаться увидеть невесту. Однако, она полностью окутана пылающей красной шалью, и ее поддерживают и ведут две женщины. Похоже, что в этих двух процессиях нет большой разницы, за исключением преобладания женщин в партии невесты. Все расположено в том же порядке, и женщины танцуют по очереди перед невестой, как перед женихом.
Прежде чем я ушел на ночь начался дождь. Дождь идет непрерывно всю ночь, а утром, когда я проснулся, шел сильный дождь. В полдень погода прояснилась, но было бесполезно думать о том, чтобы двигаться вперед, потому что между деревней и каменистой пустыней простираются мили липкой грязи. Более того, перспектива сохранения хорошей погоды выглядит совсем не обнадеживающе. Все жители деревни дома, благодаря промокшему состоянию их полей, и во второй половине дня я привлекаю немалую долю надоедливого внимания. Приходит паломник из Тегерана и рассказывает людям о моем появлении перед шахом. Это повышает их интерес ко мне в невероятной степени, и, с блестящими глазами и нетерпеливо потирая пальцы, они спрашивают: «Chand pool Padishah?» (Сколько денег дал вам шах?) «Я показал шаху велосипед, а шах показал мне львов, тигров и пантер в Досан-тепе», - говорю я им. Знаток, которого зовут Мешеди Али, еще больше просвещает их, рассказав им, что я не люти, чтобы получить деньги за то, что позволил шах-ин-шаху увидеть меня. Тем не менее, люти или нет, люди думают, что я должен был получить подарок. Я боюсь ездить непрерывно, и вынужден искать уловки, притворяясь, что растянул лодыжку, и возвращаясь в чапар-хану с лицемерной хромотой. Я остаюсь на оставшуюся часть дня на бала-хане и занимаю себя наблюдением за сельскими жителями и их делами.
В стародавние времена, среди нас, или, вернее, среди наших предков, кровопускание было таким же профессиональным делом парикмахера, как выбривание подбородка или стрижка волос. Тогда наши уважаемые предки, которые ели говядину и пили пиво, считали, что кровопускание это почти всеобщая панацея от телесных болезней.
Путешествуя по Персии, часто можно наблюдать вещи, которые поразительно напоминают те «старые добрые времена» королевы Бесс.
Жители Зенджана предлагали Шаху в подарок 60 000 туманов за то, чтобы он не посещать их город во время своего путешествия в Европу. В его по истине Елизаветинском окружении и свите , которая отправилась с ним в путешествие ничуть не уступающую черни Королевы Девственницы, всеразрушающей и всежирающей на своем пути, граждане спрадливо разглядели угрозу и обратились с прошением избавить их от ужасного бедствия королевского визита.
Несомненно, древний зороастрийский брадобрей пускал кровью у своих пациентов и клиентов на общественных улицах персидских городов во благо их здоровья, в те времена, когда мы связывали нашу языческую веру с друидскими заклинаниями, мистическими обрядами и церемониями. Его потомки-мусульмане делали то же самое, когда мы наконец достигли некоей стадии просвещения, а персидский владелец бритвы и пинцета сегодня выполняет те же обязанности своей профессии. С моей выгодной позиции на бала-хане почтовой станции Ласгирда я с большим интересом наблюдаю за тем, как кровоточит значительная часть мужского населения деревни. Потому что сейчас весна, и весной каждый перс, будь он здоров или недомогает, считает, что пролитие полпинты или около того крови крайне необходимо для поддержания здоровья.
Деревенский цирюльник с обнаженными руками и струящимися, огромными штанинами его шаровар Арадан-Ласгирда, подтянутыми к его талии, на манер юбки прачки, с пучком сырого хлопка вместо ваты в левой руке, и своей острой бритвой, похож на человека, который полностью понимает и наслаждается важностью процесса, который он выполняет, поскольку из обнаженной руки или открытого рта одного за другим его соседей он дает начало алому потоку. Кандидаты на кровопускающую процедуру цирюльника обнажают свои правые руки до плеча и привязывают тряпицу или кусок чего-то плотного выше локтя, и цирюльник ловко рассекает вену непосредственно под полостью локтевого сустава, выдавливая вену, которую он хочет разрезать надавливанием большого пальца левой руки.
Время от времени клиент дает цирюльнику пустяковую монету в виде бэкшиша, но подавляющее большинство ничего не дает. В такой простой деревне, как Ласгирд, эти периодические кровопролития у парикмахера, без сомнения, рассматриваются как семейное дело, а не как профессиональные услуги за денежное вознаграждение. Коммунальный дух в значительной степени присутствует в деревенской жизни как в Малой Азии, так и в Персии. Тем не менее, в Персии следует ожидать вознограждение от тех, кто может себе это позволить. Некоторые из них предпочитают кровопускание из неба, и все они сидят на корточках в ряд, некоторые кровоточат из рук, другие изо рта, в то время как неизбежная толпа зевак стоит вокруг, глазея и давая советы.
В то время как парикмахер занимается привязкой хтопкового тампона или в течение любого интервала между пациентами, он вставляет рукоятку бритвы между плотно прилегающей тюбитейкой и лбом, позволяя лезвию свисать по его лицу краем наружу. Своеобразный характер своих действий он, без сомнения, будет совершенно не в состоянии объяснить, за исключением того, что он следует обычаю своих отцов. Что касается обычаев его предков, чьей профессии или мастерству он неизменно следует, азиат является наиболее консервативным из смертных. «То, что было достаточно хорошо для моего отца и деда, - говорит он, - безусловно, достаточно хорошо для меня». Искренне веря в это, он никогда по собственному желанию не подумает об изменении своей профессии или улучшении в оной.
Позже во второй половине дня я спускаюсь с bala-khana и гуляю по деревне, а вместе с shagird-chapar в качестве гида посещаю старую крепость, заметное здание из извесняка, которое далеко видно с тропы. Забыв о своей уловке с растянутой лодыжки, я брожу без вышеупомянутой хромоты. Однако люди, кажется, забыли это так же, как и я. Никто из встречающихся мне не делает никаких замечаний. Волна беспокойства вызвана разрушением двухэтажного дома из-за сильных дождей, что не редкость весной в стране домов, построенных из глины. Вскоре на сцене появляется толпа, которая с нескрываемым восторгом наблюдает за зрелищем проваливающейся крыши и падающей стены, выражая свои чувства смехом и громкими возгласами одобрения, словно восхищенные дети, всякий раз, когда обваливается еще один громоздкий пласт глины и соломы. К счастью, никто не пострадал,за исключением полупогребенных под debris несколько ослов, которые в конце концов выкарабкиваются, подвергаясь энергичной бомбардировке камнями. Со стороны зрителей сочувствия, похоже, нет. Очевидно, что радости не ожидается от жильцов падающего дома. Женщины вопят и на лице мужчин, едва сбежавших с падающей крыши, испуг. Но зрители, похоже, рассматривают как tomasha (шоу), на которую смотрят и наслаждаются, как они смотрят и смотрят наслаждайтесь тем, что не происходит каждый день. С другой стороны, обитатели дома расценивают свое несчастье как кисмет.
Возвращаясь к чапар-ктиане, я заставляю shagird вести меня в обход крепости. Она близка к тому, чтобы начать разрушаться, но все еще находится в достаточно хорошем состоянии сохранности, чтобы можно было увидеть ее прежнюю силу и форму. Крепость представляет собой довольно массивное здание, построенное полностью из глины и кирпича-сырца, высотой в сто футов, круглой формы и около двухсот ярдов в окружности. Разрушенные стены и обломки бывших башен образуют наклонную насыпь или фундамент высотой около пятидесяти футов, и от этого основания вертикальные стены крепости поднимаются вверх, огромные и безобразные, еще на сто футов. Следуя по подножию холмистого основания, мы подходим к низкому мрачному проходу, ведущему внутрь укрепления. Дверь, состоящая из одной массивной каменной плиты, которую не сломал бы ни один выстрел из пушек, охраняет вход в этот проход, который является единственным доступным входом в это место. Пройдя, вероятно, тридцать ярдов, мы оказываемся на сцене почти неописуемой нищеты - сцене, которая мгновенно наводит на мысль о переполненном "лежбище" в трущобах многоквартирного дома Нью-Йорка. Это место просто кишит людьми, которые, как кролики в старом кроличьем садке, кажется, передвигаются среди поваленных грязных хижин повсюду и везде, как будто старая разрушенная крепость прорвалась насквозь, или что люди теперь перебирался через, под, под и вокруг остатков того, что когда-то было более упорядоченными жилищами, с давно заброшенными обычными пешеходными дорожками. Обитатели оборваны и колоритны, и среди них, по самым скромным подсчетам, ходят сотни коз. Все находится в более или менее ветхом состоянии, хижины или коморки поднимаются друг над другом многоярусными уровнями, и люди карабкаются от уровня к уровню, как будто подражая своим авантюрным четвероногим партнерам, которые находятся здесь, как в раю. Но мы вполне можем вообразить, что ожидает здесь эту бродячую козлиную братию. По самым низким оценкам, я бы определил нынешнее население старинной крепости в тысячу человек и примерно столько же коз.
В те дни, когда смелые туркменские наездники совершали свои страшные alamans почти до стен Тегерана, то такие крепости, как эта, были единственной защитой жителей деревни, находившихся неподалеку, внутренняя часть крепости Ласгирд, напоминала просторный амфитеатр, вокруг которого сотни хижин поднимались ярусами, как клетки гигантской голубятни, предоставляла убежище во времена опасности всем жителям Ласгирда и тем беженцам, которые смогли до сюда дойти. По первому сигналу о приближении страшных людей-похитителей, жители деревни бежали в крепость со всем переносным имуществом. Ослы и козы были загонялись внутрь и занимали внутреннее пространство, а массивная каменная дверь закрывалась и забаррикадировалась. Амбары жителей деревни находились внутри крепости, и средства для получения воды не были упущены из виду. Так что, оказавшись внутри, люди были в полной безопасности от любой силы туркмен, чьим самым тяжелым оружием были мушкеты.
В амфитеатре, описанном выше могло разместиться две, три сотни человек в располагающихся ярусами жилищах. В суровые дни, должно быть помещалось до тысячи поселенцев. Благодаря русской оккупации Туркестана, крепость больше не нужна, и нынешнее население, похоже, оккупирует ее, не опасаясь, что когда-нибудь она рухнет им на головы. Ибо, несмотря на то, что ее стены массивны, они всего лишь глина, а люди безразличны к ремонту.
Не в силах напасть на бдительных сельских жителей на их полях или за пределами жилищ, сбитые с толку мародеры обнаруживали, что им противостоит пятьдесят футов сплошной глиняной стены, в которой нет никаких отверстий и которые поднимаются прямо над фундаментом, похожим на курган, и над ним, никаких отверстий или ячеек, из которых лучники или мушкетеры могли бы сделать его явно интересным для любой враждебной стороны, пытающейся приблизиться. Эта старая крепость Ласгирда очень интересна, так как демонстрирует мирный и не воинственный метод персидского крестьянина защиты своей жизни и свободы от диких человеческих ястребов, которые когда-либо парили рядом, готовых напасть и перенести его или ее на рабские рынки Хивы и Бухары.
Это были времена, когда сеяли семена и собирали урожай в страхе и трепете, так как туркменские наездники были искусными нападающими, и нападали именно тогда, когда их меньше всего ожидали, и они скакали на лошадях способных делать сотни миль в день по самой грубой местности. (Этот последний факт может показаться невероятным, тем не менее, в Центральной Азии хорошо известно, что туркменская лошадь способна преодолеть такие огромные расстояния и скакать без устали в течение нескольких дней.) Когда я ухожу спать, яростно бушует гроза и истощает все вокруг, ослабляя, среди прочего, мои надежды уйти из Ласгирда еще несколько дней. Ибо между деревней и каменистой и, следовательно, всегда проходимой пустыней находятся несколько миль склизкой глины, которая в сырую погоду заставляет опытного велосипедиста вздрогнуть от мысли о ёё пересечении.
Пол бала-ханы снова образует мою ночную кушетку. Температура заметно снижается по мере того, как наступает ночь и продолжается дождь, а к утру он превращается в снег. Двери и окна моей комнаты следует называть дверями и окнами только из-за грубой, незаконченной попытки имитировать эти вещи, а пол, к рассвету, красиво укрыт ковром с дюйм или около того «прекрасного снега», и четырехдюймовое покрытие того же самого снега приветствует меня при взгляде на улицу.
Будучи преисполнен решимости извлечь максимальную пользу из сложившейся ситуации, я меняю своё жилище в холодной и грязной бала-хане на конюшню и отправляю shagird-chapar в поисках верблюжьей колючки, хлеба, яиц и гранатов, думая таким образом получить роскошь согреться у огня и что-нибудь поесть в сравнительном уединении. Эта тщетная надежда доказывает, что я еще не в полной мере познакомился с персами. Как только мое пламя не верблюжьих колючках начинает потрескивать, и дым, сообщает о местонахождении источника огня, начинают появляться дрожащие жители с синими носами, сгорбленными спинами, голыми лодыжками и мокрыми ногами, что добавляет немало для общего аспекта убогости, которая кажется неотделимой в холодную погоду.
И это те люди, которые вчера, во время проблеска иллюзорного солнца, так небрежно расставались со своей кровью, которые, кстати, едят только хлеб и огурцы, которые имеют очень мало питьевой воды и этого «мало» мало в любое время. Эти несчастные оборванцы запрыгивают на приподнятую площадку, где горит огонь, садятся на корточки, так плотно, как это только возможно, согреваясь протягивают к огню руки и как могут поддерживают горение. Они быстро согреваются во всех отношениях и делают это гораздо быстрее, чем поодиночке. Через пятнадцать минут после того, как мой огонь зажжен, место, которое я готовил для самовара чая и граната или двух, занято таким количеством персов, которое может найти место для сидения на корточках, разговаривая, крича, распевая песни и куря калян, тем временем я с нетерпением и выжидательно наблюдю за приготовлением чая.
Я предпочитаю оставить их в полном владении местом и не находиться в их среде. Я провожу время, прогуливаясь взад-вперед около лошадей. Пройдя несколько раз туда-сюда, я замечаю, что необыкновенная ходьба туда-сюда возбуждает их и их легко пробуждаемое любопытство, и пристальное внимание всех присутствующих вновь становится моей несчастной участью. Азиатская идея наслаждения в холодную погоду - сидеть на корточках у нескольких огненных углей, не делая никаких физических нагрузок, кроме курения и разговоров и зрелище, когда ференги бродит взад и вперед, вместо того, чтобы последовать их примеру сидения на корточках у огня, является для них предметом немалого удивления и размышлений. Исключительной особенностью моего вынужденного пребывания в Ласгирде является наличие превосходных гранатов, которыми славится это место и которых, кажется, осталось довольно много в течение всей зимы. Небольшое количество гранатов без косточек, очень ценный сорт, выращивается здесь, в Ласгирде, но все они отправляются в Тегеран для использования шахом и его домочадцами, и никто не может их получить. Это был сырой, неприятный день, и ночью я решаю спать в конюшне, где, по крайней мере, теплее, хотя удаление сюда - всего лишь компромисс, в результате которого обонятельные чувства приносятся в жертву в интересах обеспечения нескольких часов сна.
Неожиданное, но тем не менее долгожданное освобождение появляется на следующее утро в виде мороза, который образовал на липкой грязи корку достаточной толщины, чтобы я мог дойти до желтого гравия за равниной Ласгирд, прежде чем она вновь оттает. Таким образом, на опасном пути запоздалого утреннего мороза, прорываясь сюда, прыгая там, я оставляю Ласгирда и его воспоминания о свадебных процессиях и кровопролитии, его огромной грязевой крепости, его гранатах и дискомфорте. Таким образом, на непростом пути по запоздалому утреннему морозу, пробиваясь сюда, перепрыгивая туда, я покидаю Ласгирд и он остается воспоминанием со свадебными шествиями, кровопусканием, своей огромной глиняной крепостью, чудесными гранатами и своим дискомфортом.
Три мили преимущественно твердого гравия приводят меня в другую деревню и четыре мили ужасной грязи, проходящей через ее поля и канавы. Дует сильный ветер, и шквальные порывы снега проникают через тоскливую перспективу - панораму, окруженную на севере холодными серыми холмами, и лицо природы, как правило, перерезанное морщинами, характерными линиями частичного распада зимы. Проезжая через эту деревню, оба - я и велосипед вымазаны грязью почти до неузнаваемого состояния, чувствуя в себе довольное отвращением к погоде и дорогам, выглядящий старцем перс появляется из небольшого киоска с мускусной дыней прошлого сезона в руке, и приближаясь ко мне, кричит «Хо-о-й!!» достаточно громко, чтобы разбудить семь спящих. Кричать "Хо-о-й!!" человеку, достаточно близкому, чтобы услышать шепот, столь же громко, как если бы он находился на расстоянии доброй мили, - особенность персов, которая часто раздражала путешественников до желания иметь горячую картофелину и ловкость, чтобы забросить в его глотку. В моем нынешнем незавидном состоянии и сопутствующем ему незавидном умонастроении я не против признаться, что я мысленно отправил этого громогласного торговца дынями в место, где его постигло бы нечто бесконечно худшее, чем горячий картофель. Прекрасно зная, что остановка в одну минуту будет означать общее скопление населения и навязчивую толпу, идущую за мной по несмываемой грязи, я не обращаю внимания на попытки дынного старца, остановить моё дальнейшее передвижение. Но он оказывается самым громким и настойчивым образцом своего класса. Ничто, кроме дюжины восклицательных знаков, не может дать ни малейшего представления о том, как «кричащий» перс выкрикивает «Х-о-о-й!!!». Семь миль по очень хорошему гравию, и моя дорога снова ведет в лабиринт грязных переулков, рвов и водостоков, обрушившихся стен и беспорядочно выглядящих кладбищ пригорода Семнуна. Пересекая кладбища, нельзя не заметить, сколько могил обрушено дождями и скелеты выплыли наружу. Мусульмане хоронят своих мертвецов очень неглубоко, обычно около двух футов, а в Персии могила часто покрыты мягкими глиняными кирпичами. Они ослабевают и растворяются после дождей и снега зимой, и кладбище становится местом обнаженных останков и ловушек, где неосторожный шаг на то, что кажется твердой почвой, может привести к нежелательной компании скелета. К тому времени, когда наступит полдень, день станет теплее, и солнце подарит немного холодной, мрачной земле несколько радушных лучей, так что цветущие сады персика и граната, осветлят и оживят окрестности города, и которые делают Семнун мягким и защищенным местом, и это покажется вполне естественным, несмотря на снежные пятна. Толпа, кажется, вполне прилично себя ведет, когда я еду через базар к телеграфу, особенно заметно полное отсутствие метательных снарядов. Телеграф-джи оказывается разумным, просвещенным парнем, и с вполне деловыми манерами для перса. Кроме своего долга перед губернатором и несколькими крупными особами этого места, которых он не мог бы оставить без внимания или игнорировать, он максимально спас меня от приставаний людей.
Принц Ануширван Мирза, губернатор Семнуна, Дамгана и Шахруда, двоюродный брат шаха, сын Баахман Мирза, дяди шаха и бывшего губернатора Табриза. Баахман Мирза был уличен в интригах с русскими, и, опасаясь мести шаха, бежал из страны. В поисках убежища среди россиян он теперь - если не мертв - беженец где-то на Кавказе. Но позор отца не наносит ущерба от шаха его сыновьям, и принц Ануширван и его сыновья почитают и доверяют шаху как люди, способные отличать друзей и врагов своей страны и вести себя соответственно.
Дворец губернатора находится недалеко от северных ворот города, и после обычного обхода чая и кальяна, без которого в Персии ничего не происходит, он выходит со своим посохом на кусок хорошей дороги, чтобы увидеть как я катаюсь (В качестве примера персидской экстравагантности - если использовать очень мягкий термин - можно упомянуть здесь, что губернатор телеграфировал своему сыну, исполняющему обязанности его заместителя в Шахруде, что он проехал несколько миль со мной за город!) Вечером один из сыновей губернатора, принц Султан Маджид Мирза, приходит с несколькими главными сановниками, чтобы провести час в разговорах и курении. Этот молодой принц оказался одним из самых умных персов, которых я встречал в стране. Помимо того, что он очень хорошо осведомлен для провинциального перса, у него есть природная способность к пониманию и сообразительности. Среди джентльменов, которых он привел с собой, есть человек, который совершил паломничество в Мекку через «Искандери» (Александрию) и Суэцкий канал, и, следовательно, он видел и ездил по египетской железной дороге. Принц слышал его описание этой железной дороги, и полученные таким образом знания естественно вызвали у него любопытство услышать больше о чудесных железных дорогах Францистана; и после исчерпания обычной программы запросов, касающихся езда на велосипеде, разговор, посредством простого перехода, приводит к теме железных дорог. неестественно вызвал у него любопытство услышать больше о чудесных железных дорогах Франгистана, и после исчерпывающей обычной программы вопросов, касающихся езда на велосипеде, разговор, посредством простого перехода, приводит к теме железных дорог.
«В Yenghi Donia есть железные дороги?» спрашивает с сомнением принц.
«Много железных дорог, много и повсеместно», - отвечаю я.
«Как тот в Искендери и Стамбуле?»
«Лучше и больше, чем та и другая вместе взятые, железная дорога Искендери очень мала». За этим утверждением следуют кивки и улыбки молчаливого согласия Принца и слушателей, которое достаточно ясно показывает, что они считают это извиняющей ложью, такой, какой каждый присутствующий перс обычно балует себя и какую благосклонно прощает другим.
«Железные дороги - это хорошие вещи, а Ференги - очень умные люди», - говорит принц, возобновляя тему и протягивает мне горсть соленых семян дыни из своего кармана, при этом покусывая их сам. «Да, почему у вас нет железных дорог в Иране? Вы могли бы доехать до Тегерана за несколько часов». Принц забавно улыбается этой мысли, словно сознавая, что железные дороги в Персии - это сон, слишком яркий, чтобы его воплотить, и качая головой, говорит: «Pool neis» (у нас нет денег). «У англичан есть деньги и они построят железную дорогу? Но «Mollah neis»- Барон Рейтер? - Вы знаете, Барона Ройтера… «Mollah neis», а не «Pool neis».
Принц улыбается и это означает, что он достаточно хорошо знает, в чем проблема. Мы больше не говорим о железных дорогах, поскольку он, его отец и братья принадлежат к партии прогресса в Персии, и триумф священников и старейшин над железной дорогой шаха и барона Рейтера является для них мучительным и унизительным предметом.
Не так давно оплакиваемый О'Донован, прославившийся «В Мерв» (имеется ввиду Эдмунд О`Донован, военный кореспондент погибший в 1883 году во время кампании в Судане), обычно делал Семнун своей штаб-квартирой, продвигаясь к границе и обратно, и был лично известен всем присутствующим. Семнун славится превосходством табака для кальяна, а O'Донован отмечался в Семнуне за его любовь к кальяну. Сегодня вечером, говоря о нем, телеграф-джи сказал, что «Когда он потягивал кальян, он потягивал с такой огромной силой, что пламя подпрыгивало до потолка, а после трех дуновений в комнате никто уже не мог заметить дыма!»
Farrash телеграф-джи развел хороший дровяной огонь в уютной маленькой комнате, примыкающей к офису, принес одеяла из дома телеграфа-джи и организовал обильный ужин, и, что более всего ценно, я остался в одиночестве, чтобы насладиться этими существенными удобствами, ни одного зрителя не пришло поглазеть, как я кушаю и никто не пришел ко мне до утра.
Утро выдалось холодным и ясным. На протяжении шести миль дорога проходит очень хорошо. После этого наступает постепенная склонность к выступающему холмистому отрогу Следующие двадцать миль - это самый жесткий вид подъема по грязи, снежным полям и сугробам. Это самая неинтересная часть страны, через которую можно проехать, и которую в это время года можно было бы пересечь с караваном верблюдов. Два или три верблюда были замечены мной утомленными на обочине дороги, и пара charvadars, встреченных в одном месте, сдирали кожу с другого, в то время как его собрат беспомощно лежал рядом, наблюдая за операцией и ожидая своей очереди на то же лечение.

Говорят, что для верблюда характерно то, что, когда он однажды, холодный и усталый, сползает по грязи, он никогда не попытается снова встать на ноги. Погода выглядит невзрачной и неспокойной, а я двигаюсь вперед настолько быстро, насколько позволяет состояние земли, опасаясь снежной бури на холмах.
Около трех часов вечера я прибываю в караван-сарай Ахвана, тоскливое, негостеприимное место в столь же мрачной, негостеприимной местности. Расположенный в области ветров, снегов и холодных открытых холмов, жалкий караван-сарай Ахвана запомнился как место, где пронзительный, сырой ветер, кажется, радостно и гулко насвистывает со всех сторон света, по-видимому концентрируясь в караван-сарае. Эти ветра делают любую попытку разжечь огонь обреченной на неудачу, в результате чего остаются только дым и слезящиеся глаза. Здесь мне удается получить полузамороженый хлеб и несколько яиц. После безрезультатной попытки обжарить последние и разморозить первый, я вынужден есть и то и другое такими, какие они есть. Хотя солнце уже висит угрожающе низко, а до следующего места шесть фарсах, я решаю рискнуть чем-угодно, но не рисковать быть заснеженным в Ахване. К счастью, после еще пяти миль снега тропа выходит на гравийную равнину с постепенным спуском с холмов к нижнему уровню равнины Дамган. Благоприятный уклон и плавные тропы задают разумный темп, и, когда убывающий дневной свет сливается с мягким зачарованным светом луны, покрытой облаками, я вхожу в деревню и сераи Гуше. В караван-сарае остановились уже несколько путешественников, в том числе мужик с Дона, держащий путь в Тегеран и далее в компании с турком-табризом. Русский крестьянин сразу же приглашает меня в свой menzil в караван-сарае. Хотя он выглядит, во всяком случае, немного более безразличным к личной чистоте, чем турецкий или персидский крестьянин, у меня нет другого выбора, кроме как принять его благонамеренное приглашение. В тот момент, когда мысли стали под влиянием аппетита, холодного дня и тяжелых рывков через холмы почти неконтролируемым, важный персидский путешественник, возвращающийся из паломничества в Мешед со своими женами, семьей, и слугами, с довольно солидного размера свиты, вышел из укромного помещения, чтобы увидеть велосипед.
Конечно, он просит меня проехаться, посылая своих парней, чтобы он вытащил все farnoozes, чтобы дополнить скромные и неэффективные лучи луны. После спектакля старый джентльмен обещает отправить мне блюдо с пиллау. В свое время обещанный пиллау приносят. Блюдо, достаточное, чтобы удовлетворить даже мой нынешний голодный аппетит, и после этого он посылает поднос с чаем, кусковым сахаром и самоваром. Мужик раздувает дым в самоваре, и над крошечными бокалами бодрящего, но не пьянящего напитка он поет русскую полковую песню, а его товарищ, турок из Табриза, напевает хвалу Стамбулу.
Но, хотя они веселились за чаем, эти мысли были бы еще веселее из-за чего-нибудь более крепкого, потому что мужик хорошо проводит вечер, рассказывая о водке, потребляемой в Шахруде, и причмокивая губами вспоминает блаженство, от её потребления. В то время как турок из Табриза увлекает меня в сторону и таинственно спрашивает, есть ли в моем багаже какая-либо «раки» (араки). Подобно караван-сараю Ахвана, в этом, что в Гуше, кажется, тоже тянут холодные ветра со всех сторон, и я встаю с грубого дивана, на котором ужасно неудобно от сквозняков, нападений насекомых и настойчивой решимости лошади которая использует мое лежащее положение, как место чтобы согреть свой нос носа, чтобы найти себя обладателем боли в горле.
Персидские путешественники, как правило, встают и выходят до восхода, и шум щелчков (гребни персидских скребков покрыты небольшими кольцами, которые при использовании создают дребезжащий шум) при чистке лошадей начинается уже в три часа.
Слуги старого джентльмена со счастливыми воспоминаниями о вчерашнем пиллау и самоваре суетятся уже в течение двух часов, и его taktrowan и kajauehs уже на ногах и начинают движение, когда под первым проблеском рассвета я поднимаюсь и еду на восток. Мелкий, необузданный поток пересекает мой путь на небольшом расстоянии от Гуше, и мне удается перебраться через него, избежав необходимости снимать обувь. Затем я прохожу несколько миль от дороги до отдаленной деревни. За этим счастливым началом нового дня следует переменная дорога, ведущая иногда по каменистым или гравийным равнинам, где движение колес варьируется между всеми фазами добра, зла и безразличия, а иногда через пастбища и пригодные для обработки участки, примыкающие к деревням. Вокруг пастбищ и пахотных земель разбросаны небольшие башни убежища с отверстиями по контуру для защиты, в которые работающие на полях наездники или пастухи, пасущие свои стада, бежали в поисках безопасности в случае внезапного появления туркменских мародеров. Несколько лет назад люди, жившие поблизости, пошли пахать, сеять или жать с приставленными к их спинам ружьями, и некоторые из них, достигшие укрытия одной из этих компактных маленьких башен, смогли через бойницы держать туркменов под прицелом до прибытия помощи. Башни имеют круглую форму, около двадцати футов в высоту и пятнадцать в диаметре. Вход - очень маленький дверной проем, часто просто дыра, в которую можно заползти, а ступеньки внутри ведут к вершине. Некоторые из них находятся под крышами, другие - просто круглые глиняные стены. На пастбищах нижняя стена часто охватывает башню и ограживает некоторое пространство, которое образовывает загон для стада. Тогда пастухи, защищая себя, также могли защищать своих овец или коз. В более открытых местах эти маленькие убежища часто находятся между собой в паре сотен ярдов, густо разбросанные по всей стране, в то время как на вершинах и смотровых площадках видны сторожевые башни, и вся сцена красноречиво говорит о чрезвычайных мерах предосторожности, которые эти бедные люди были вынуждены принять для сохранения своей жизни и имущества. Неудивительно, что русская интрига продвигается вперед в Хорасане и на всем протяжении туркестано-персидской границы, так как люди вряд ли не могут быть приятно удивлены прекращением туркменского дьявольства в их среде, и массовому освобождению персидских рабов.
Город Дамган достигнут около полудня, и я не мало рад узнать, что телеграф-джи был уведомлен о моем приближении и оставил своего farrash у входа на базар, так что у меня не должно быть проблем с найти офис. Это предвещает хороший приём, ожидающий меня там, и я, соответственно, не удивлен, обнаружив, что он исключительно приветливый юноша, гордый одним или двумя английскими словами, которые он каким-то образом приобрел, и его знанием того, как правильно развлекать Ференги. Эта последняя квалификация предполагает в высшей степени практическую, и, нет нужды добавлять, приемлемую форму жареной курицы, блюдо заполненное пиллау и множество других существенных доказательств упреждающих приготовлений. Телеграф-джи с огромным удовольствием смотрит, как бесследно исчезает жареная курица, и блюдо из пиллау постепенно уменьшается в размерах. На самом деле, мое нескрываемое удовлетворение, полученное от этих смачных свидетельств способностей его повара, доставляет ему такое удовольствие, что он призывает меня остаться его гостем на день и отдохнуть. Но Шахруд находится всего в сорока милях отсюда, и там я буду рад встретиться с мистером Макинтайром, которого прежде называли линейным инспектором и который временно находится в этом городе. Кроме того, злобно выглядящие штормовые тучи сопровождали солнце на его марше над горизонтом сегодня, и такой опыт, как мой в Ласгирде и понимание примет погоды заставляет насторожиться.
С приближением к Дамгану, задолго до появления каких-либо других признаков города, видны двойные минареты, парящие над каменистой равниной, словно пара огромных колонн. Эти минареты принадлежат одной и той же мечети и являются заметным ориентиром для путешественников и паломников, приближающихся к Дамгану с любого направления. На некотором расстоянии они кажутся возвышающимися над бесплодной равниной, а город находится в низине. Шесть фарсахов от Дамгана - это деревня Тазария, известная в округе своими огромными размерами выращенной там моркови. Минареты Дамгана и необыкновенный размер овощей Тазарии дают материал для характерной маленькой восточной истории, распространенной среди жителей.
Обнаружив, что люди приезжают издалека, чтобы увидеть изящные минареты Дамгана, и что никто не приходит, чтобы увидеть Тазарию, добрые люди этой заброшенной деревни стали завидовать, и они рассуждали между собой и говорили: «Почему у Дамгана должно быть два минарета, а в Тазарии нет ни одного? И вот, собрали они своих вьючных ослов, запаслись веревками и лестницами, собрали побольше людей и пробрались в Дамган в тишине и темноте ночи, намереваясь снести и унести один из минаретов и установить его в Тазарии.
Прикрепили они канаты к вершине минарета, но при первом же сильном рывке кирпичная кладка уступила и навершие минарета рухнуло с треском и грохотом, убив нескольких смельчаков - тазарцев. Дамганцы высыпали на улицы, услышав плач несчастных тазарцев, и какой-то насмешник дал им несколько семян моркови, предложив им пойти домой и посеять их, чтобы они могли вырастить себе минареты, такие большие, какие хотели. Морковь быстро выросла, и жители Тазарии вместо обещанных минаретов обнаружили, что у них есть новый и полезный овощ, который по хорошей цене можно продать на Дамганских базарах. Дамганцы, встречая тазарского крестьянина с осликом груженым этими огромными морковками, не могут устоять перед тем, чтобы не подшучивать над минаретами. Но ныне практичные тазарцы больше не оплакивают отсутствие минаретов в своей деревне, и, всегда, когда их об этом спрашивают, отвечают: «У нас больше минаретов, чем в Дамгане, но наши минареты растут вниз и хороши для еды». Во второй половине дня я прохожу мимо многих разрушенных деревень и крепостей, которые, как говорят, были разрушены землетрясением много лет назад. Некоторые немногие туземцы находят свой доход в раскопках и мытье грязи и мусора разрушенных крепостей, в которых они находят монеты, рубины, агаты, бирюзу и женские украшения. Иногда они раскапывают скелеты с украшениями, все еще надетыми на бывших владельцев. Солнце светит теплым днем, и его добрые лучи достаточно соблазнительны, чтобы побудить шакалов выйти из укрытий и погреться в сияющих улыбках на солнечной стороне руин. Везде, где есть руины, скелеты и гниение на восточных землях - а где их нет? - обязательно найдется крадущийся и подлый шакал.
Приют и обычное грубое жилье, в этот раз дополняемое блуждающим люти и его злобно выглядящим бабуином, а также компанией буйных charvadar, которые настаивают на пении под душераздирающий аккомпанемент том-тома люти до полуночи ждали меня в караван-сарае Дех Молла. От Дех Молла до Шахруда (современное название Имамшер) всего пара фаршахов, и после первых трех миль, которые были немного лучше, но не особенно ровными, дорога начинает понижается и оставшаяся часть дистанции проходится довольно резво. Дорога разветвляется в паре миль от Шахруда, и пока я вхожу по одной дороге, мистер Макинтайр едет верхом на лошади, чтобы встретиться со мной, догадываясь из сообщения, полученного от Дамгана, что я, должно быть, провел прошлую ночь в Дехе Молле, и прибуду в Шахруд сегодня утром.

Только те, кто испытал это, знают что-либо о удовольствии двух европейцев, встречающихся и разговаривающих в такой стране, как Персия, где привычки и обычаи туземцев настолько отличаются и, для большинства путешественников, неуместны и терпимы только какое-то время.
Я встречался с мистером Маклинтиром в Тегеране, поэтому мы не совсем чужие люди, что, конечно, делает встречу еще более приятной. После обычного обмена новостями и беседы за закусками, мистер Маклнтайр вручает мне телеграмму из Тегерана, пришедшую несколько дней назад. Она из британского Посольства, уведомляющего меня, что мне не разрешено проехать через туркменские земли. Приложение от временного поверенного в делах предлагает мне доехать до Астрахани и попробовать маршрут через Сибирь. И это результат милых улыбок генерала Мельникова и готовых обещаний помощи. После того, как я обеспечил себя необходимыми деньгами и информацией для Туркестанского маршрута в силу обещаний российского министра, меня на расстоянии трехсот миль настигло вето, против которого все, что я мог бы сказать или сделать, было бы бесполезным!
Султан Ахмед Мирза, сын принца Ануширвана, является представителем губернатора Шахруда, ответственного перед своим отцом. Через час после того, как я прибыл, как обычно, приходит приглашение с просьбой «tomasha», слово, которое теперь используют люди, желающие увидеть меня на велосипеде, и которое действительно означает показ. Место, где назначена встреча, находится в кирпичном дворе с обычным центральным резервуаром, куда открывается вид из просторных открытых комнат здания. У меня снова возникает ощущение, что я играю довольно нелепую роль, когда я неловко объезжаю вокруг резервуара по очень неровным плитам, а также из-за коротких углов, благодаря которым, в расстроенных чувствах я могу свалиться в резервуар - на фоне, и я не могу не думать об этом, «рева смеха». Принц очень щедро рассыпает свои цветастые персидские комплименты и говорит: «Вам, англичанам, теперь не осталось ничего, кроме как научиться возвращать мертвых к жизни». Во дворе мое внимание обращено на набор столбов и петель бастинадо, и мистер Макинтайр спрашивает принца, нет ли у него заключенного под рукой, чтобы он мог дать нам tomasha взамен той, которой мы являемся для него. Но сейчас наступил Персидский Новый год, и все заключенные были освобождены. Теперь, мой деликатный читатель, здесь, в Шахруде, мы должны сохранить завесу таинственности, и продолжать рассказ намеками и шепотом, ибо персидские традиции не должны быть безжалостно нарушены, а затем небрежно выставлены напоказ, чтобы удовлетворить чуткое любопытство далекого Франгистана, потому что такого просто не может быть никогда.
Вот, мистер Маклинтайр удаляется, так же как и все люди мужского пола, кроме меня и пары темнокожих евнухов, чьи гладкие лица без усов придают некую игривость чрезвычайной новизне ситуации. Мы остаемся одни между высокими кирпичными стенами, которые окружают тайну внутреннего двора — но, не совсем одни... Теперь я продолжу шепотом - кроме нас здесь полудюжины окутанных женских фигур скученных вместе в одном углу. Яшмаки откинуты в сторону, раскрыты пухлые овальные лица и яркие глаза, смуглые и мягкие очертания лиц, черные, большие и блестящие глаза, с умно нарисованными черными линиями, чтобы они выглядели еще крупнее, и ресницами, глубоко окрашенными, чтобы передать чувственность и томность удивительной глубины этих глаз. Только, пожалуйста, тихим шепотом... и, прошу, не рассказывать на улицах Францистана, что у удивительного asp-i-awhan оказалось волшебное заклинание «сезам откройся», способное раскрыть и постичь любознательному и всенаблюдательному ференги соблазнительный шарм персидского гарема!
Мы можем представить себе, что эти дамы в уединении слушают zenana о ференги и его замечательном железном коне, переполненные женским любопытством. Потом долго уговаривают и дают всевозможные обещания своему господину, и наконец, получают неохотное согласие на строго секретную и приличную tomasha с закрытыми лицами и без присутствия посторонних, кроме вездесущих евнухов и ференги, который, к счастью, скоро покинет страну, никогда не вернется. Мусульманские женщины - просто выросшие дети, и обещание строгого приличия забывается или игнорируется в тот же момент, когда начинается tomasha. А веселье и порочное удаления их паранджи в присутствии ференги - слишком редкая возможность, которую нельзя упускать, и, несомненно, будет давать пищу для забавных разговоров в течение многих дней после этого события. Это редкое развлечение и дамы считают, что нужно раскрыть свои смуглые лица и позволить ференги видеть их красоту. Евнухи обычно снисходительны к своим питомицам всякий раз, когда это безопасно для них самих, и в этом случае они удовлетворяются тем, что смотрят и ничего не говорят. Увидев, что я подъезжаю к ним, дамы смело собираются вокруг и осматривают велосипед, свободно беседуя между собой о его возможностях. Но некоторые молодые леди относятся ко мне с таким же любопытством, как и к велосипеду, потому что никогда раньше у них не было такой возможности изучить ференги.

Теперь, хотя нам и была дана привилегия этого небольшого откровения, мы должны быть очень осторожны, чтобы не раскрыть тайну чьего-то гарема, который мы видели, и чьего-то внутреннего двора по которому прокатились наши колеса, потому что водоворот времени приводит к странным вещам. Бывало, пустяковые вещи, которые были неосмотрительно опубликованы путешественниками в книгах у себя дома, иногда возвращались на Дальний Восток и вызывали смущение и огорчение у людей, которые относились к ним с гостеприимством и уважением.

перевод Светлана Соловьева

Библиотека velotur.info

Через Хорасан.

Глава еще не переведена, но скоро точно будет. =)

перевод Светлана Соловьева

Библиотека velotur.info

Святой Мешед.

Глава еще не переведена, но скоро точно будет. =)

перевод Светлана Соловьева

Библиотека velotur.info

Бесконечные дороги Хорасана.

Глава еще не переведена, но скоро точно будет. =)

перевод Светлана Соловьева

Библиотека velotur.info

Бирджент и граница Авганистана.

Глава еще не переведена, но скоро точно будет. =)

перевод Светлана Соловьева

Библиотека velotur.info

Через «Пустыню отчаяния».

Глава еще не переведена, но скоро точно будет. =)

перевод Светлана Соловьева

Библиотека velotur.info

Афганистан.

Глава еще не переведена, но скоро точно будет. =)

перевод Светлана Соловьева

Библиотека velotur.info

Арест в Фарахе.

Глава еще не переведена, но скоро точно будет. =)

Библиотека velotur.info

В Герат под конвоем.

Глава еще не переведена, но скоро точно будет. =)

перевод Светлана Соловьева.

Библиотека velotur.info

Возвращение в Персию.

Глава еще не переведена, но скоро точно будет. =)

перевод Соловьева Светлана.

Библиотека velotur.info

Обходным путем в Индию.

Глава еще не переведена, но скоро точно будет. =)

перевод Светлана Соловьева.

Библиотека velotur.info

Через Индию.

Глава еще не переведена, но скоро точно будет. =)

перевод Светлана Соловьева.

Библиотека velotur.info

Дели и Агра.

Глава еще не переведена, но скоро точно будет. =)

перевод Светлана Соловьева.

Библиотека velotur.info

Из Агры в Сингапур.

Глава еще не переведена, но скоро точно будет. =)

перевод Светлана Соловьева.

Библиотека velotur.info

Через Китай.

Глава еще не переведена, но скоро точно будет. =)

перевод Светлана Соловьева.

Библиотека velotur.info

Вниз по долине Кан-Кианг.

Глава еще не переведена, но скоро точно будет. =)

перевод Светлана Соловьева.

Библиотека velotur.info

Через Японию.

Глава еще не переведена, но скоро точно будет. =)

перевод Светлана Соловьева.

Библиотека velotur.info

Финишная прямая.

Глава еще не переведена, но скоро точно будет. =)

перевод Светланы Соловьевой.

Библиотека velotur.info

Table of Contents